Люба выскочила на берег. Венька — за ней. Обежали по кругу песчаный пятачок: тесно тут, не разгонишься. Она — в просвет меж кустов, на лужайку под ивами. Он схитрил — рванул вдоль берега, потом сквозь буйно разросшийся краснотал, наперерез. Тут и сцепились в шутливой схватке. Люба уже не рада была, что затеяла эту игру. А Венька все больше распалялся. Как это, он да с девчонкой не справится! Люба извивалась, выскальзывала из его рук — упругая, жаркая, горячо дышала ему в лицо. Венька совсем ошалел от борьбы, обхватил, стиснул Любу и даже не услышал, как под руками у него что-то треснуло. Уже на земле, когда они затихли всего на какой-то миг, чтобы перевести дыхание, Венька увидел перед собой, перед самым лицом на загорелом дочерна теле нестерпимо белую грудь. Она вздымалась, пульсировала, жила, и подрагивала на ней смуглая вишенка. Венька захлебнулся воздухом и припал воспаленным ртом к прохладной груди.

* * *

Заспанная сторожиха школьного интерната открыла одну из комнат, пропустила поздних постояльцев вперед.

— Тут и располагайтесь. Постели на виду.

На железных койках валялись матрасы и тощие подушки без наволочек. Люба стала устраиваться на ночлег. А Венька бросил на койку пустые рюкзаки, постоял в нерешительности и вышел на крыльцо.

Теплая ночь обволакивала все вокруг. Вечерняя зорька выгорела дотла. Серая голубизна залегла в закатной стороне, как рыхлый пепел на недавнем кострище. На востоке понизу растекалась чуть заметная прозрачность. Верхушки леса на ее фоне четко прорезались зубчатой кромкой. Поселок тонул в тишине: ни голосов, ни цокота каблуков по дощатым тротуарам. Чуткое безмолвие. Оцепенение и покой после трудового дня. Необходимая передышка в череде обычных событий и будничных дел, из которых незаметно слагается человеческая жизнь.

Присев на груду сосновых чурок в углу двора, от которых тянуло разогретой за день смолой, Венька подумал об оставшихся на реке, о Викторе и снова почувствовал неприязнь к нему. После сегодняшнего телефонного разговора с начальником техучастка он здорово обозлился на второго техника. Ишь ты, какой скорый да ранний, быстро начал его, Веньку, обскакивать!

Тут же возникли сомнения, трезвый голос нашептывал, что никакой вины Виктора перед ним нет. Бели по работе, так парень он хваткий, умелый, опыта в жизни больше, чем у него, Веньки. Да и, если честно, сам Венька не велик еще специалист. Не будь нехватки в кадрах, и нынешнюю навигацию ходил бы во вторых техниках. Так что в начальники, пусть временные, рваться рано. Порасторопней, потверже надо быть. И Капитолина, и Люба ему об этом твердят.

Но от доводов в пользу Виктора не становилось легче. На сердце у Веньки по-прежнему была обида. А тут еще неотложно подступило свое, личное. И сейчас Веньке надо решать, может быть, самый сложный в его жизни вопрос. И никто ему не поможет, не посоветует. Только он один, сам, должен сделать окончательный выбор. Должен прийти к Любе и все сказать. Медлить больше нельзя, надо кончать томительную неопределенность. Люба, конечно, человек крепкий. Она ни просить, ни жаловаться не будет, если он начнет отрабатывать назад, даже разговора не заведет. Эх, Люба, Люба… Вообще-то он уже так или иначе сделал выбор. Только очень уж быстро, враз все это произойдет. Семья! Супруги! Звучит-то как… А там пойдут горшки, пеленки. К этому-то он как раз готов меньше всего.

Люба, Люба… Тоже, наверное, думает сейчас о том, что будет дальше. А он, Венька, об этом никогда, может, и не узнает. Не спросишь ведь о таком. Да Люба и не ответит. То, что наконец неумолимо захлестнуло их, при всей своей неизбежности оказалось неожиданным. Оглушило и ошеломило, будто удар грома и резкая вспышка молнии. Где уж тут еще спрашивать о чем-то! Нет, надо прямо сейчас пойти и сказать Любе все, не оставляя никаких сомнений. Пойти и сказать…

7

Люба была поздним, нежданным ребенком, самым последним в семье. Братья и сестры давно жили самостоятельно. Когда умерла мать и Люба с отцом остались одни, старшая сестра хотела взять девочку к себе. Но отец, старый, заслуженный капитан, привязался к своему дитенку-последышу, видел в дочке единственную отраду и ни за что не согласился отдать ее.

Домом для Любы стал буксирный пароход. Вечно подрагивающая тесная палуба, пахнущие разогретой смолой и размокшей корой плоты заменили ей тихие улочки в поселке водников. Друзьями у нее были не девчонки и мальчишки, а разбитные пароходские бабенки, отчаянные, острые на язык матросы, степенные молчаливые плотовщики. Люба не знала, что такое детский сад, за десять школьных лет лишь один раз побывала в пионерском лагере да съездила с одноклассниками на экскурсию в Ленинград.