Читаем Повесть о печальном лемуре полностью

Правда, дальше мой друг сменил тон и стало не так весело. Конечно же к авторам записки у него не было претензий. Что хотели сказать эти наивные люди, заявляя, что они славяне? Да только то, что их не нужно бояться, что они добрые, и честные, и аккуратные. Что of the same blood. А всякие прочие — они, скорее всего, хуже. Опасней. Этот нехитрый мотив взят из ритмов и звуков нашего времени. Он заполняет пространство, и если в официальных массмедиа кое-как фильтруется, то в бытовых разговорах этот расистский мотивчик звучит без стеснения: эвон что они с Европой сделали, нам это надо? Не пущать! Мы со всеми легко разбирались, мы, славяне, всегда — über alles. Вот так легко мы окунаемся в ментальное облако, которое пока еще можно назвать нацизмом мягким. Но как мы встретим стоящий на пороге нацизм настоящий? Алексей Степанович Хомяков, с которого пошло славянофильство, покрылся бы краской стыда, прочитав такую записку. Под славянолюбием он и его друзья понимали самобытность собственного сердца и собственной мысли, любовь к своей особой, органичной культуре, чуравшейся многих рожденных на Западе идей, но вовсе не оплачиваемой ненавистью к культурам иным. А других надо понимать и любить. «Нам внятно все, и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений». Хорошо сказано. Да только эту породу людей почти полностью выбили, а большую страну невежественные начальники погружают в потемки призрачного величия. И Федор Михайлович им в этом немало помогает. Но чем такое затмение обычно кончается? Мы-то знаем, куда одну из великих наций это занесло.

занесло не пойми куда. Линейность и строгость повествования не моя стезя, уже понятно. Но вины моей тут нет, как нет и злого умысла. Сам-то я за стабильность и предсказуемость, шарахаться от березы к Робеспьеру, от Робеспьера к Достоевскому добровольно нипочем бы не стал. Все эти неприятные процессы, разрушающие спокойное течение то ли жизни, то ли мысли, то ли сюжета, меня раздражают, я бы сказал, нервируют, ввергают в депрессию — всякие глобальные потепления или похолодания, дрейф континентов и прочее расширение Вселенной. Обидно, что не в моей власти как-то этому безобразию противостоять, оттого и происходят вполне бытовые неприятности. Вот и здесь то же самое. Да-да, авторы по наивности думают, что властвуют над своей писаниной безраздельно, куда захотят, туда и повернут. Ан нет. Она сама себя пишет и автором помыкает: мне сюда, налево — и точка. И тот плетется налево. Иногда у него просыпается гордость: вот это я удалю к чертовой матери, а вот это распишу попросторней, неужто я эта... тварь дрожащая? Тварь, тварь, отвечает ему текст, даже не сомневайся. Делай что велено. И делает. Ну ладно, думает, хоть слова-то я выбирать могу? Стиль? Где суховатый, где цветистый, где подпустить издевательского канцелярита, а где воткнуть шикарную метафору? Где напустить тумана, а где сказать с последней прямотой, как у Осипа Эмильевича? А вот хрен тебе, говорит твой рассказ, роман, что там ты пишешь, все за тебя придумали, как в считалке: это дело решено и поставили печать. Когда Виталий Иосифович поделился подобными мыслями с Мишей — какой-никакой, все же писатель, — тот тут же подтвердил этих мыслей справедливость, опираясь на свой опыт. Вот была у них с Авдеем — когда их дуэт еще работал — идея рассказа, где все герои мужского пола носили одинаковое имя — Илья. Речь там шла о неком Илье, который писал рассказы с героем Ильей, сочинившим повесть о студенте Илье, нечаянно обретшим дар ясновиденья, но повесть эта была отвергнута литконсультантом журнала по имени, естественно, Илья. Принялись за дело — и стоп! Не пошло. А почему? А вот попробуй-ка сам, говорит Миша Виталию Иосифовичу, просклонять имя Илья во множественном числе. Ну еще в дательном — Ильям и творительном — Ильями — куда ни шло. А в других уж очень коряво. Так что поголовье Иль... вот-вот, количество персонажей с таким именем пришлось сократить вдвое. Авторы переименовали студента в Никиту (определив тем самым и новое название рассказа), а литконсультанта — во Владимира.

Тут, я думаю, самое место для этого рассказа, тем более что от предыдущего Мишиного сочинения (про рыбий жир, если помните) мы уже удалились на изрядное число страниц. Написанный, как видно из бытовых деталей, еще в советские времена, он носит название по новому имени главного героя —

Друг мой, человек склада скорее мечтательного, чем энергичного, более склонный к покорному приятию ударов и щелчков обидчицы судьбы, нежели к встрече таковых с оружьем, признался как-то, что давно уж находится во власти идеи столь же соблазнительной, сколь и несуразной, особенно если взять во внимание бытовые и гражданские обязанности, несомые им как мужем и отцом, с одной стороны, и членом трудового коллектива — с другой. Идея эта, по его словам, заключалась в том, чтобы сбежать. Сбежать!