Читаем Поверить Кассандре полностью

Всадники никаких разговоров не слышали – в ушах пронзительно свистел ветер. С первыми лучами солнца достигли Новой деревни.

«Только бы он оказался на месте… Замечательный, умнейший Константин Эдуардович! – мысленно стенал Крыжановский. – Подумать только, как складывается жизнь: я пренебрегал этим человеком, видеть его у себя не хотел, но сейчас, во всём мире для меня нет более важной персоны. Поистине, как порой трудно разобрать, кто в действительности мал, а кто велик!»

Циолковский оказался на месте. Загодя подготовив дирижабль к полёту, он с воодушевлением стал ждать обещанного визита председателя Императорской комиссии по изобретениям.В назначенный день Константин Эдуардович, лелея робкую надежду, досидел до глубокой ночи, а когда стало ясно, что никто так и не появится, заночевал в ангаре. В конце концов, сказано же: «Завтра, или самое позднее – послезавтра».

Наутро Циолковский проснулся от холода. Вскочив со своей походной койки, он подбросил дров в печурку, а затем, закутавшись в одеяло, кинулся на двор по малой нужде. За этим делом его и застали Крыжановский сотоварищи.

Трудно передать чувства, которые витали в головах участников возникшей сцены, одно можно сказать: чувств было много.

Увы, некоторые так устроены, что, когда в жизни случаются светлые моменты, смаковать да растягивать радость нипочём не желают, а непременно ищут повод для печали. И, что характерно, находят!

Вот и Сергей Ефимович тут же нашёл себе заботу, лишь только скованный конфузом и оттого совершенно нелепый в своём одеяле изобретатель провёл визитёров внутрь ангара.

«Стоп, ведь господин Циолковский близко знаком с подлым камергером! Не может ли статься, что и этот тоже из мартинистов?»

Грозно насупив брови, его превосходительство неожиданно громко крикнул Константину Эдуардовичу:

– Из искры возгорится пламя!

От испуга, изобретатель подпрыгнул на месте, чуть не уронив с плеч одеяло.

– Ас-сь?

На лице его отразилось такое искреннее недоумение, что Сергею Ефимовичу стало совестно за тот старый следовательский приём, который он только что применил.

– Не беспокойтесь, сударь, это от избытка чувств. Я очень рад застать вас на месте.

– А-а, понимаю, вы – любитель поэзии, – сделал вывод Циолковский. – Ну, тогда он вам обязательно понравится, мой дирижабль, ибо это – настоящая поэма!

Дирижабль действительно представлял собой изумительное зрелище: огромная сигара из серебристого металла, снизу небольшая закрытая гондола и две трубы с винтами.

– Господа члены учёной комиссии, перед вами первый в мире аэростат управляемого типа, целиком выполненный из металла, – самодовольно произнёс Циолковский. – На сегодня он – единственный в своём роде, но в будущем, надеюсь, подобные аппараты целиком завоюют небо, вытеснив оттуда птицеподобные летательные приборы.

Если Крыжановский с Распутиным спокойно отнеслись к увиденному, ибо не особо разбирались в подобных вещах, то Циммера дирижабль просто сразил.

– Это просто невероятно… Алюминиевая обшивка… Она ведь ненамного тяжелее каркаса, обтянутого прорезиненным полотном…

– Зато куда прочнее и непроницаемее, – закончил мысль Циолковский. Подойдя к небрежно сваленной на каком-то грязном верстаке одежде, он, первым делом, схватил не брюки, как следовало ожидать, а свою слуховую трубку, которую не замедлил приложить к уху.

– Хочется надеяться, что эта штука взлетит, – вздохнул Крыжановский.

– А вы не сомневайтесь, Сергей Ефимович, – ухмыльнулся изобретатель. – Глаза могут обмануть человека, но математические расчёты – никогда. Сейчас выведем аппарат из ангара, и вы станете свидетелями взлёта дерзновенной научной мысли…

– Не надобно нам никакой дерзновенной мысли! – заявил о своём присутствии Распутин. – Ты, мил человек, наперёд скажи вот чаво: ентот твой дирижопель способен свезти нас в Тверь, али нет?

– Ас-сь? – по обыкновению недопоняв, вскричал Циолковский.

Распутин досадливо махнул рукой:

– Ефимыч, растолкуй яму наше дело. Ента глухая тетеря, гляжу, по-людски не разуметь, а токмо по-благородному.

– Неужели вы тот, о ком я подумал? – поразился Циолковский.

– Да-да, это Григорий Распутин, смиренный царский лампадник, – подтвердил догадку учёного Крыжановский, который и сам пребывал в крайнем нетерпении относительно предстоящих событий. Далее он весьма коротко, не вдаваясь особо в детали, рассказал изобретателю о той угрозе, которая нависла над Императорским домом. Закончил же весьма пафосно:

– Так что лучшей возможности доказать полезность вашего детища не сыскать. Воспользуйтесь этой возможностью на благо Отечества.

– Ох, ты, незадача! – заохал изобретатель. – Я ведь собирался слетать только до Гатчины, и обратно. Где же взять топливо для дальнего перелёта? Верите, в целях экономии только раз и испытал аппарат – керосин-то нынче дорог, а двигатель у меня мощи невиданной.

– А сколько керосину уйдёт для покрытия нужного нам расстояния? – воскликнул Крыжановский.

– В том-то и дело, что литров шестьсот, – признался Константин Эдуардович.