23 июля 200… года, Мулен-он-Тоннеруа, Бургундия. Валентина Макарова

Я лежу, сжавшись в комок, скорчившись в тепле обнимающей меня руки. На улице жара, а меня бьет дрожь. И совсем не оттого, что древние каменные стены дома надежно хранят прохладу. Я никак не могу успокоиться после того, что здесь только что происходило, в этой комнате, на этом антикварном диване. Надеюсь, мы его не сломали. Потому что он, бедолага, уж та-ак поскрипывал и постанывал… Впрочем, Максвелла это не остановило. И слава богу.

Слава богу, слава богу…

Другая рука Максвелла закинута под голову, и я осторожно вожу пальцем по его груди, по подмышке, путаясь в колечках влажных волос.

– Что ты там пишешь? – сонно бормочет он мне в ухо. – Письмо мне?

– Что-то вроде.

Это не письмо. Это схематичное изображение логической цепочки событий, которые привели меня на этот диван, в объятия этого человека.

Если бы я не спасла ворону… Если бы «птичий бог» не начал мне ворожить и не подкинул выигрыш в двести долларов… Если бы…

Максвелл перехватывает мою руку, подносит к губам, целует.

– Погоди, не заводи меня снова. Давай хоть минутку передохнем.

– Я и не завожу тебя, – совершенно искренне удивляюсь я. – У меня и в мыслях не было!

– Мысли тут совершенно ни при чем. Когда ты вот так меня трогаешь, я просто сатанею! У меня подмышки страшно чувствительные, ты разве еще не поняла?

– Это потому, что у тебя там волосики растут, – серьезно объясняю я. – А если бы ты брил подмышки, как сейчас рекламируют, такой чувствительности не было бы.

– Безволосые подмышки у мужчин – все равно что волосатые ноги у женщин. Противоестественно и некрасиво, – заявляет Максвелл и проводит по моей голени – к счастью, подвергнутой своевременной эпиляции.

– Да уж, ноги у тебя… – вздыхает он. – Сказочные ноги! Все остальное тоже какое надо, но я прежде всего обратил внимание на них. Ты шла в таких обтягивающих бриджиках… Я тебя жутко захотел – сразу, с первого мгновения! Еще даже лица твоего не видел, а тебя уже хотел.

– Ну да, и поэтому щипал за попку бедную Лору, – сварливо бормочу я.

– Ну не мог же я тебя ущипнуть, верно? – миролюбиво говорит Максвелл. – Щипать за попку незнакомую женщину и где – на антикварном аукционе! Нет, даже я на такое не способен.

– Способен, способен, – шепчу я, целуя его руку. Что эта рука только что вытворяла с моим телом! Или это была другая рука? А пожалуй, что обе. Поэтому целую и вторую – чтобы не обижать ее, волшебницу. – Ты на все способен. Ты вообще редкостный талант!

– Да и ты тоже хороша, – Максвелл целует меня в волосы. – Как-то принято в постели бормотать – со мной, дескать, никогда такого не было. Насчет «никогда» не знаю, просто не помню, но что давно такого со мной не было – точно! И если бы ты знала, до чего мне жаль двух дней, которые мы попусту потеряли.

– Каких двух дней?

– Двух дней и двух ночей. Если бы ты не удрала из Парижа, все это могло бы произойти еще два дня назад, – говорит Максвелл. – Я не сомневался, что оттуда, из Аллей, Николь с малышкой пойдут в одну сторону, а мы с тобой – в другую. Но ты сбежала… Между прочим, я так и не знаю, почему.

В горле у меня становится сухо.

Я забыла! Я совершенно забыла, почему оказалась в Мулене. Я же скрывалась от Максвелла и… оказалась с ним в постели. Вернее, я скрывалась от того человека…

Но, может быть, у них была случайная встреча? Может быть, они просто сидели за одним столиком, приятель, с которым должен был встретиться Максвелл, – кто-то другой?

Мне так хочется верить в это. Мне до смерти нужно в это верить!

Но все-таки я должна спросить. Я должна знать точно.

– Помнишь, ты говорил, что должен был встретиться на Монтогрей с каким-то человеком? Ты встретился с ним? – Мое горло с трудом выталкивает слова.

– Да.

Да!..

– А ты знаешь, кто он?