Читаем Повелитель костей полностью

– Береги это чувство… Ненависть – это последнее, что связывает нас с нашими мирами. Раньше я был как ты, я готов был пробить лбом эти стены, лишь бы выйти и отомстить. Меня предал мой брат, он забрал всё, что мне было дорого, и отплатил за это клинком в спину. Я желал его смерти каждую секунду… но со временем ненависть во мне начала угасать, а вместе с ней угасну и я…

Он провел рукой сквозь Морруса, она прошла беспрепятственно, оставив легкий след холода внутри его тела, глаза Морруса округлились от изумления. Глазго немного отошел в сторону, загадочно взглянул вдаль коридора, затем вновь повернулся к Моррусу:

– Ты напоминаешь мне меня. Однажды я так же встретил Чибатора, на этом же месте, он сказал мне примерно то же самое, что я тебе, он предупредил меня о всаднике, но я его не послушал, да и ты не послушаешь.

– О всаднике? – нахмурив брови, спросил Моррус. Глазго подошел к нему ближе и почти перешел на шёпот:

– Да, о всаднике. Он чернее самой черной ночи, которую ты мог видеть, лишь лицо бледное как лёд, он охотится на сбежавшие души, такие как мы с тобой. Его гарпун пробьет твою плоть, и он утащит тебя на своем огромном черном коне по безвозвратной дороге в ад, на вечные муки…

Глазго опустил взгляд и, будто с трудом сознаваясь в чем-то постыдном, продолжил:

– Я лично видел это, никогда не думал, что люди могут так кричать. Опьяненный ненавистью, я не послушал Чибатора. После долгих месяцев скитаний в лабиринте я повстречал Якоба, мы вместе вышли за стены лабиринта. Мы видели, как возвышались скалы, за которыми виднелась черная башня с мятно-зелёным вихрем на шпиле, и затем явился он… это было ужасно, его конь был огромен, он издавал оглушающее ржание, оно словно отражалось от небес. Якоб толкнул меня в сторону, и гарпун попал только в него, я никогда не забуду его крик и смотрящее на меня лицо, полное ужаса в момент, когда всадник стремительно волочил его за собой по земле. Я бежал к стенам так быстро, как не бегал никогда, тогда еще я мог чувствовать, мои ноги горели огнём, но остановиться я не мог. Меня преследовало бледное лицо всадника и странный блеск его застывших глаз… Глазго отвернул в сторону прозрачную голову, Моррусу трудно было распознать, что выражает его жест – страх или стыд.

Немного помедлив, он спросил:

– Как долго ты в этих стенах?

– Мне трудно сказать, здесь невозможно определить время, в моих песочных часах песчинки – это не часы и дни, а память. Со временем та жизнь, которую у тебя отняли, забывается как сон, и сейчас, к сожалению, я помню уже немногое. Помню, что с рождения у меня был брат, помню, что его звали Кассель, помню, как нас разлучила война, помню, что после войны у нас было общее дело, но не помню какое, не помню цвет волос любимой жены, но самое ужасное то, что я не могу вспомнить имя своей любимой дочери… Глазго помедлил, Моррусу показалось, что тот плачет, но разглядеть это было невозможно.

Спустя паузу тот продолжил:

– Всё, что мне остается, это встретить Чибатора и спросить его, может, он напомнит мне её имя, ведь я рассказал ему о ней. Поэтому я стою здесь в надежде, что он тоже захочет сюда вернуться, в надежде, что он помнит, в надежде, что зов не забрал его.

– Чей зов? – спросил Моррус.

– Никто не знает чей. Чем больше ты теряешь ненависть и память, тем быстрее исчезает плоть, тем сильнее становится зов. Чибатор говорил мне и об этом, но я его не слушал, я ни в чём его не слушал. Видимо, он не захочет меня видеть, – ответил Глазго.

Моррус задумался, он стоял, опершись спиной на стену, глядя на то место, где должны были быть следы Глазго. Перспектива раствориться в небытие его не радовала. Глазго спросил Морруса о его судьбе, про мир, который тот назвал Рльехом. Он отметил, что их миры очень схожи, Глазго тоже довелось побывать на войне ещё совсем юнцом, он не помнил, с кем воевал и за что, но пробыл он там не более двух лет. Глазго не понимал, как можно воевать столетие, ведь не останется времени на жизнь, но для Морруса война стала образом жизни, он не представлял её без вечного противостояния. Моррус рассказал о своих последних успешных походах, о западне в Виллиаме, о том, как потерял самое дорогое, что у него осталось, – своих людей, о том, как обошлись с его народом, о том, как предали его и казнили. Рассказав всё это, Моррус только сейчас осознал, насколько нелегка его судьба. Он замолчал, Глазго разделил его молчание, с минуту они стояли, опустив глаза.

Моррус не жалел себя, он не считал, что судьба несправедлива к нему, он ощущал себя закаленным ею до немыслимого предела, он был уверен, что его невозможно сломить, что бы ни произошло он не дрогнет.

– Всадник, говоришь… я за свою жизнь порубил немало всадников, одним больше, одним меньше. Можешь показать, куда идти? – сурово сказал Моррус.

Глазго указал путь, до куда помнил, так как давно был в дальних краях лабиринта, то всего пути он вспомнить не смог.

– Береги себя, Моррус из Рльеха, – сказал Глазго.

– Удачи с поисками Чибатора, – сказал Моррус.