Амир вскочил. До того он лежал на кровати, размышляя о том, как лучше рисовать воду. Оба увидели, что их ребёнок умирает или уже умер. Он был фиолетовым, как листья кислицы. Они захлебнулись от жути и омерзения смерти. На пляже завыли собаки, почуяв кровь. Земля закружилась так быстро, что можно было сорваться и улететь в темноту. Мария знала, что теперь ей нужно будет вслед за мёртвым ребёнком родить послед. Она поползла за постройку в кусты, и остатки выскользнули из неё легко. Мария заплакала и тут же услышала крик новой жизни.

Когда она втащила себя в бунгало, крепкий фиолетовый мальчик кричал от ужаса и одиночества.

Она забралась на кровать, а Амир, ступая, как очень старый старичок, положил к ней ребёнка. Черничные губы жадно впились в её сосок, разыскивая утешение от тоски ночи. Ручки с малюсенькими фиолетовыми пальчиками сжались в кулачки. За приоткрытыми веками виднелись совершенно чёрные глаза, и даже белок был с угольным оттенком.

– Какой кошмар, Мария, – сказал Амир. – Я не ожидал, что так будет.

Он принёс воды, и они обмыли мальчика. Потом снова приложили к груди. Когда младенец уснул и сосок выпал из влажного ротика, Амир проводил Марию в душ и сам помыл её. Она вскрикивала, когда он прикасался к истерзанным рождением ребёнка местам. Потом Амир перестелил постель, и они легли, всё ещё чувствуя нервную вибрацию, слыша, как собаки за стеной шумно рвут послед.

Обратно в шейк

Через два дня после родов Мария привязала ребёнка к спине тканью и пришла работать в шейк. Радж сказал:

– Думаю, тебе нужно ещё отдохнуть, дочка.

Но она отправилась на кухню и принялась готовить заказы по списку. Как бы ни был добр Радж, в сезон он мог нанять кого угодно. Допустить этого было нельзя, особенно сейчас. Мария взялась работать с огромным усердием, сначала на слабых ногах, чувствуя гудение и боль в костях таза, постепенно набираясь сил. Она кормила ребёнка на весу. Пока мальчик спал, Мария отвязывала его и укладывала на лежак у шейка, в тень пляжного зонтика.

Теперь, когда у неё появился малыш цвета тёмной орхидеи, она ещё острей тосковала по другим своим детям. Мария жалела их всем сердцем, как самых забытых подкидышей. Она прятала рупии в полиэтилен между потолком и бамбуковой балкой. И хотя их было так мало, она верила, что обязательно накопит на поддельные документы и билеты.

Улучив минутку от работы в шейке, она уходила вдоль океана продавать свой товар. Ребёнок привлекал туристов. Мария давала трогать его ручки и щёки и тут же предлагала купить бисерные и ниточные браслеты. Если бы не пугающая радужка глаз, залитая чёрной тьмой, мальчик мог бы считаться прелестным, как все младенцы.

Марию знали на пляже. С ней всегда говорили женщины, которые массируют ноги иностранкам, и те, что собирают мусор. С ней здоровались другие, что играют на барабанах, пока их дети ходят по канату перед публикой. Ей улыбались и махали рыбаки, зазывалы, хозяева шейков. Мария тоже здоровалась и разговаривала со всеми, но ни с кем не сближалась. Ей достаточно было Амира и мальчика. Несмотря на то что держалась она чуть отстранённо, люди пляжа радовались ей, делали смешные лица для её малыша. Женщины из посёлка приносили для неё козье молоко, тамаринд и листья моринги[51], завёрнутые в газету.

– Добавь в овощи, и будет хорошо. Твой сын станет сильным, как волна, – говорили женщины.

Иногда в молоко они крошили лук, и Мария выпивала его, словно любимый напиток детства.

Мальчик

У мальчика не было имени. Мария и Амир не знали, как его назвать. Разговоры об этом гасли или превращались в смех. Предложения Амира казались Марии нелепыми. Она не представляла своего ребёнка с мусульманским именем, имена её страны такому тёмному малышу тоже не подходили.

– Мы могли бы назвать его так, как называют детей люди «католической касты» здесь, в Гоа, – предлагал Амир, – Мигель, Филипп или Зозе.

Последнее имя, Жозе, он произносил на гоанский манер, Мария смеялась:

– При чём здесь мы и португальцы?

Мальчик имел чудовищный аппетит. Он выпивал Марию до дна, высасывал всё её молоко, синеватую кровь, кальций костей. Он сильно потяжелел, и носить его на себе стало невозможно.