Читаем Поцелуй небес полностью

— Починишь голову, подумай всерьез об Университете. Когда вернешься, я тебе расскажу, какие там дискуссии устраивают уже на первом курсе. Виктория пообещала подумать, хотя уже знала, что не вернется сюда к Новому году, а, скорее всего, никогда. Как грустно видеть людей, через пелену страшного «никогда». Даже если разглядываешь случайного спутника в поезде и при этом подумаешь, что видишь его в последний раз. В последний раз сухонькую руку Августы, подносящую к покрасневшим глазам кружевной платочек, поблескивающую вместо привычной булавочной подушечки тонким браслетиком новых часов. В последний раз — озабоченные, тревожные в глубине, зеленые глаза элегантной Алисы и русую, ровно подстриженную прядь Жана Пьера, падающую на девически-нежную скулу, отмеченную розовым прыщиком. Виктория долго стояла на корме катера, провожая взглядом удаляющийся островок. Вот уже не различить дома, где, наверное, все собрались за ужином, вот уже весь он превратился в маленький серый холмик у темнеющего горизонта — с причалом, неведомым садом, необследованной библиотекой, жарким огнем в камине, отражающемся в елочных шарах… Виктория спустилась в кубрик и укутавшись в плед в уголке дивана, сделала вид, что дремлет. Ей не хотелось весело отвечать на подбадривания Брауна, изображая решимость и авантюрную бодрость, а главное — она боялась заплакать. Что-то не везет ей с этими Новогодними праздниками. Так наивно ждешь чего-то необыкновенного… Вначале желанной игрушки и хрустящего пакетика со сладостями и мандаринами, потом сюрприза, способного перевернуть жизнь. Вот год назад (всего двенадцать месяцев!), в глубоком прошлом иной жизни она танцевала в искрящейся метели зеркального шара «Вернисаж» с Костей Великовским, затуманившим бедняжке голову такой горячей и такой лживой влюбленностью… Теперь этот очкастый поэт, вторично попадающийся в ее нынешней странной жизни как бы неспроста и навсегда из нее ушедший… А через пол часа она помашет рукой удаляющемуся в морскую даль Брауну…

2

У Каннского причала Остин тут же остановил «такси» и они проехали несколько кварталов, прежде чем Виктория заметила лежащую на заднем сидении девушку точно в таком же как у нее барашковом жакетике.

— Счастливо, девочка — быстро сжал ее руку Остин и вышел из машины вместе со своей спутницей, несомненно, изображавшей Викторию. Автомобиль резко рванул с места. На крутом повороте таксист мягко поддержал локтем повалившуюся на него молчаливую пассажирку и заговорчески подмигнул:

— Бонжур, мадмуазель!

Они долго петляли по пригороду, затаивались в каких-то переулках, гнали по крутому шоссе в горы, пересекали маленькие городки и, наконец, шофер облегченно вздохнул, вырулив на дорогу, идущую между рядов высоких пирамидальных тополей. Голые деревья, мокнущие под дождем крыши домиков, хранящих в своих натопленных светлых недрах праздничное тепло и покой, сверкающая фольга Рождественских и Новогодних поздравлений, сверкающая на запертых лавчонках…

В блеклом свете уходящего дня все навевало уныние и мысли о заплутавших и бездомных, несущихся невесть куда и зачем по глянцевой слякоти пустынного шоссе. Водитель молчал, упорно глядя на дорогу и ей стало казаться, что и Браун и все невероятные планы ее перевоплощения — всего лишь плод больного воображения. Кто она, где она и зачем? Куда сбежала из уютного, теплого дома, где сейчас ужинают у елки милые, доброжелательные люди? Виктории казалось: надо сильно потрясти головой, ущипнуть себя или заорать — и наваждение развеется. Но где окажется она — в московской квартире Шорниковых, на своем одесском диване или в сквозящей ледяным ознобом больничной палате? Уже почти стемнело, когда таксист затормозил, вернув Викторию в реальность сырого, декабрьского вечера.