Он перестал читать. И больше не смотрел на лежавший на коленях листок. Он вспоминал Центральный парк, голубя, прыгавшего по гравию возле урны для мусора, голову и торс безымянной женщины, обрамлённый листвой, которые поднимались и опускались в сдержанном, но всё ускорявшемся ритме, словно кто-то отпускал вожжи, готовясь к прыжку. Он вспоминал, каким дымчатым вдруг стал казаться свет в конце этого дня, косо падавший на парк и дальние небоскрёбы. Он вспоминал страдальческое завывание сирены где-то далеко в обречённом городе, которое прорвалось сквозь назойливый рокот и вой машин.
А теперь, сидя на весенней траве в Фидлерсборо, он почувствовал вожделение, потому что снова увидел лицо Летиции Пойндекстер таким, каким видел его в тот далёкий июньский день, когда она, откинув голову, закрыла глаза, а черты этого лица были страстными и чистыми, как у святой.
Но Бред мог этого и не читать. Она рассказала ему сон тем давним весенним утром в Фидлерсборо, когда они ещё лежали в постели; в саду пели птицы, солнечный свет заливал комнату, а её нагое тело, вытянутое под простынёй, как струна, ещё больше напряглось, пока она, глядя в потолок, рассказывала ему этот сон.