Кадир неопределённо хмыкнул, как бы соглашаясь, но звук больше походил на смешок.

— Конечно, ты вольна уйти, если хочешь… — Он вертел в руке крупную белую жемчужину идеальной формы. Обошёл меня, преграждая путь к выходу, и бросил её в воду у края бассейна. Женщины внизу замерли в нерешительности. — Как только достанешь для меня этот жемчуг.

— Но… я не умею плавать, ваше высочество… — Встреться мы с ним не здесь и не теперь, я бы лучше знала, как говорить и что делать, а пока приходилось думать на ходу.

— Тогда ты не можешь уйти, — ухмыльнулся он. — Эта жемчужина очень дорога мне.

Драться я не могла. Одна мысль о том, чтобы поднять руку на этого самодовольного хлыща, вызывала обжигающее напоминание о приказе султана. Меж тем неизвестно, что предпримет его сын, попробуй я ослушаться.

«Предупредил ли его султан не трогать меня? Есть ли ему дело до безопасности жалкой демджи теперь, когда в руках полноценный джинн? Может, я и жива до сих пор чисто случайно».

Тягостное молчание нарушил громкий плеск: одна из жён всё-таки нырнула в воду и вскоре появилась с жемчужиной в руке.

— Мне стало скучно ждать, — объяснила она, капризно надув прелестные губки и откидывая с лица белокурые волосы.

Тем не менее в голосе женщины звучал страх, и я поняла, что она рискует ради меня.

Кадир шагнул к ней, и Шира, поспешно встав на ноги, схватила меня за локоть и подтолкнула к выходу.

— Вечером, как стемнеет, — шепнула она, — у Стены слёз!

Глава 19

Стена слёз ограждала гарем с востока, где посреди небольшой полянки в саду возвышалось самое величественное дерево, какое я только видела в своей жизни. Чтобы обхватить его, потребовалось бы три таких, как я, а раскинутые ветви касались верхушки стены.

По рассказам обитательниц гарема, на этом месте тысячу лет назад султима Сабрия ждала с войны своего мужа принца Азиза, который уехал на восточную границу, оставив жену в гареме. Она хотела быть как можно ближе к нему и поэтому стояла здесь день за днём, проливая потоки слёз, и дерево росло, поднимаясь всё выше и выше. Когда верхушка его поднялась над стеной гарема, Сабрия забралась туда, чтобы взглянуть на восток. В тот день женщины нашли её на земле рыдающей и бьющейся об стену. Безутешная, она плакала ещё три дня, а потом пришли вести, что султим Азиз погиб в сражении. Вот что, оказывается, разглядела Сабрия с вершины дерева через стены, пустыни, города и моря.

В тусклом свете моей масляной лампы Стена слёз ничем не отличалась от других в гареме. Побеги цветущего багрового плюща оттенка солнечного заката карабкались по каменной кладке, словно пытались скрыть, что она ограждает тюрьму.

Отодвинув плющ, я приложила ладони к стене и ощутила странные бороздки. Поднесла лампу ближе — и впрямь как следы ногтей!

— И рыдала она беспрерывно семь дней и семь ночей… — Я вздрогнула и обернулась, услышав язвительный голос за спиной. На Шире был тёмно-синий халат, терявшийся в сумерках. — Пока султан, не в силах больше терпеть, не повесил Сабрию на самом верху дерева, где только звёзды могли слышать её плач.

Я уронила руку.

— Кто бы мог поверить, что в гареме случается такая любовь.

— Любой, кто не думает, как ты, об одной себе, — парировала она.

В ответ хотелось упомянуть Кадира, не более любимого ею, чем до того Нагиб, но Шира вновь положила руку себе на живот, и я осеклась. Ради любви на что только не решишься. Так бывает не только в сказках. Шрам у меня на бедре, оставшийся с Ильяза, был тому свидетельством.

— Ну так что теперь? — Я выжидающе подняла бровь, в своё время научившись этому у Жиня.

— Теперь будем ждать, сестрица. — Шира устало прислонилась к громадному стволу и глянула наверх.

Я послушно устроилась рядом.

— Долго ждать-то?

Она ещё сильнее запрокинула голову.

— Может, и долго, не знаю. Из города плохо видно небо.

Цепляясь волосами за грубую кору, я тоже вгляделась в сплетение ветвей в вышине. Тёмное небо кое-где проглядывало, но звёзды в сиянии городских и дворцовых огней было не различить.

— Так что, — вновь заговорила Шира, помолчав, — ты и правда с мятежным принцем? — Она что-то теребила в руках, и я разглядела конец верёвки, спускавшейся сверху, а на верхушке дерева, торчащей в небе над стеной гарема, болтался лоскут ткани.

— Правда, — кивнула я, гадая, кому она сигналит. «Вдруг ловушка? Придётся рискнуть, ничего не поделаешь».

— Кто бы мог подумать? — усмехнулась сестра. — Сразу две девчонки из Пыль-Тропы связались с королевскими особами. Как там учил святой отец?.. — У неё вновь прорезался акцент Захолустья. — «Тот, кто пресмыкается в ногах у власти…»

— «…Часто бывает ею растоптан», — закончила я, сама не зная, с какой стати разговорилась. Наверное, потому, что больше особо болтать и не с кем. Лейла — милая девочка, но всё же дочь султана, а о Тамиде не хочется и думать. Похоже, тот друг моей юности так и умер, истекая кровью, на улице в Пыль-Тропе.