Читаем Постумия полностью

– Скажи спасибо правозащитникам. Они настояли. Писали везде, что мы задержанных избиваем. Теперь всё тип-топ. Но большинство камер без звука работают, так что словами ещё можно оперировать. А мы, под шумок, свои записи делаем. – Богдан вставил флэшку, щёлкнул «мышью». – Теперь смотри – будет интересно. Круподёрова ты знаешь, Никулина тоже видела. Всё данные на таймере. Теперь – вперёд!

На экране возник тот же кабинет, что в прошлый раз. Только Круподёров был теперь в кремовой рубашке с галстуком. Пиджак висел на спине кресла. И всё равно «следаку» было жарко. А вот Никулин – тощий, как Кощей – кутался в толстый свитер и постоянно покашливал. На сумасшедшего он не тянул, а вот на туберкулёзного – даже очень.

– Что ты, Родион Поликарпович, снова Лазаря поёшь? Думаешь, что я лох? Форель на нересте? Закрутить в трёх соснах хочешь своей вялой феней? Тысячу раз слышал, что ты работал уборщиком в ТРЦ по причине болезни мозга. Но не знать, что у тебя застенок в подвале… Это только клинической идиот может. А такой справки у тебя не имеется. Замочил рога, так отвечай. Освобождённые заложники в один голос показывают, что зверствовал ты круче всех других…

– Кто это показывает? – Никулин говорил, как пьяный – врастяжку, гнусаво. – Пускай при мне повторит. Чего одного меня дёргать всё время? Дёрните и его тоже.

– Дёрнем, если жив останется. А что они за тебя, мазу держать должны? Один-то, Барышников, уже скончался. Но показания дать успел. Как ты им спины чесал розочкой. Массаж, так сказать, делал по утрам. И медики всё подтвердили. Гестапо, короче, отдыхает.

Круподёров сжал крепкие кулаки на столе. И я поняла, что только наличие камеры мешает ему дать Никулину в дыню.

– А послушаешь тебя – они как в санатории жили. Дударев, Серба, Фоменко, Зотов выкарабкиваются, слава Богу. Хотя последний, конечно, ещё плох. Ну, да тебе на пожизненное хватит с лихвой. Твои сторожа давно «чистухи» накатали. Они пойдут по упрощённой схеме. И доказательств твоей вины уже не потребуется.

– Хуже, чем было, не будет, – более членораздельно ответил Никулин. – Знаешь, начальник, что огурцы поливают только при посадке? Тогда получается глубинная корневая система. Так и со мной было. Меня из земли запросто не выдернешь, раз до сих пор живой.

– Никулин, потом ведь поздно будет кусать себя за задницу, – предупредил «следак». – Глинников со свитой давно из Зеленогорска скрылся. На них не надейся. Они если и помнят про тебя, то лишь плохое. А надо, чтобы вообще забыли. Будешь сотрудничать, получишь защиту. Нет – они тебе привет и в «Кресты» пришлют. Я таких бутылок, как ты, на своём веку много открыл. В дно бил, о каблук пробку срывал, стучал в стену – всё равно наливал потом. И, заметь, без всяких паяльников в задний проход. Так-то любой может. Да только всё это туфтой окажется, как только боль прекратится. А мне правда нужна. И поведение Глинникова – козлячество ниже уровня радара. Он кинул вас всех, соображаешь? А сам гужуется где-то. Я не говорю о заложниках. Но и свои для него – перхоть…

Никулин, не шевелясь, смотрел себе под ноги – будто хотел сосредоточиться. Он сидел на стуле, без «браслетов», положив огромные руки себе на колени. Узкие грязные джинсы были ему велики. Но всё-таки я заметила, что Родион Поликарпович – не доходяга. Он очень сильный, жилистый мужик. Выглядел Никулин так, словно его долго вялили на солнце.

– А я скажу, почему ты в отказ уходишь. Боишься за свою поганую жизнь, как все палачи. Тебе тут легко из себя героя корчить, права качать и хавать дармовую баланду. Тебя бы в тот погреб посадить, на тухлятину. Да ещё на дыбу каждый день вешать…

– Да висел я, начальник! И тухлятину жрал, и кровь свою пил. Чего мне бояться после этого? Колонии? «Чёрного дельфина»? Да меня давно попы отпели, а я живой. Сам удивляюсь. А не колюсь потому, что должен им… – И Никулин надолго раскашлялся.

– Сколько должен-то? – между прочим, спросил «следак».

– А вот – жизнь свою! Им она принадлежит, не мне. Захотят взять – пусть берут, их собственность. Скозлили – да, верно. Но жизнь-то при мне.

– «Ничто так не тяготит, как преданность», – говорила Агата Кристи. Знаешь, кто это?

– Ты меня, начальник, за дерево-то не держи! – оскорбился Никулин. – Я хоть и деревенский, а в библиотеку был записан. Много читал – даже мужики дразнили. С чемоданом книг из города возвращался. Ну, а потом… – Никулин хотел что-то добавить. Но потом махнул рукой, отвернулся и смолк.

– Что потом? – напомнил Круподёров.

– Суп с котом! – нагрубил арестант. – Хватит и того, что сказал. Не заложу их – вот тебе крест!.. – Никулин взглядом поискал иконы, не нашёл их и совершил знамение просто так. – Прежде не пропал, и в зоне не пропаду.

– Да от чахотки ты помрёшь в зоне! Для тебя любой срок будет пожизненным, – вскипел Круподёров. – Или жизнь свою драгоценную не хочешь спасти?

– На всё Божья воля. – Никулин перекрестился ещё раз. – А дома нет у меня никого. Плакать не станут. Мне всё равно, где дни кончать.