Читаем Постарайся не дышать полностью

Алекс закрыла глаза. В детстве она мужественно выдерживала речь о «всеми уважаемом судье» от начала до конца, стараясь вслушиваться как можно меньше. О своих братьях и сестрах спросила только раз: ее редкие вопросы мать встречала безо всякого доброжелательства.

После смерти отца они какое-то время ездили по ночам на кладбище, где мать изливала свой гнев по поводу семейного участка и несправедливых надписей на могильной плите. Она наливала из термоса красное вино; иногда пыталась произнести тост, но в итоге начинала просто орать на надгробие. Через несколько месяцев мать закрутила с новым бойфрендом, и траур тут же прекратился.

Откинувшись на спинку стула, Алекс разглядывала бокс. Здесь, наверно, попросторней, чем в спальне на Уорлингэм-Роуд. Но не так «круто». Она представила, как Джо и Боб снимают со стен плакаты у Эми в комнате. Вот они аккуратно сворачивают их и несут в больницу, словно новорожденных. Вот разворачивают и, возможно, даже немножко спорят, где лучше повесить, чтобы Эми сразу их увидела, «когда проснется». А может, просто тихо и молча прикрепляют один за другим к единственной настоящей стене.

Вспомнив о плей-листе, она записала в блокнот названия групп с постеров. Pulp и Blur; впрочем, ей это и так уже известно. На стуле возвышалась горка сложенных футболок с принтами. Воровато оглянувшись – не наблюдают ли? – она подошла поближе. Футболки были старые, выцветшие от стирок и поношенные, и потому совсем мягкие. Она осторожно поводила пальцами по самой верхней, потом взяла и подняла за плечики; перед ней развернулась имитация «Диптиха Мэрилин» Энди Уорхола с портретами Игги Попа. Отложив футболку в сторону, она перешла к следующей. Синяя майка с Blur. Вероятно, та самая, которую она видела на Эми во время первого визита. Самую нижнюю даже не пришлось разворачивать – и так был виден знакомый принт Smashing Pumpkins. Она аккуратно сложила все футболки, вернула их на место и выровняла стопочку. Насколько можно было судить по рассказам Боба, Джо, которая стирала на всю свою маленькую семью, очень ревностно относилась к складыванию вещей.

Конфликты и бардак. Вот на какой почве вырастают проблемы. Недоглядели. Семейная жизнь дала трещину, и сквозь нее в дом попал человек, которого нельзя было пускать. Но в случае с Джо и Бобом об этом и речи не шло. Собственный дом, постоянная работа, единственный ребенок. Что они упустили? Разве они вообще могли что-то упустить? И все же они проглядели Пола. И, если верить его словам, еще одного парня.

Она подумала о матери. Та вообще могла спать целыми днями – так что Алекс бежала на школьный автобус голодная и в мятой со вчерашнего дня одежде – или даже не явиться до утра домой. Однако никакой катастрофы не случилось. Столько негативных факторов – и практически без последствий. Так почему именно Эми?

Алекс снова взглянула на постеры. Тишина в палате стала оглушительной. Вытащив из сумки телефон и наушники, она наклонилась к Эми и вставила один наушник ей, а другой – себе. Их головы почти соприкасались; она промотала список до нужного плей-листа и резко уменьшила громкость, чтобы музыку было едва слышно. А затем позволила Blur плавно литься в их уши. Губы Эми чуть-чуть, самую капельку, приоткрылись, выпуская долгий, спокойный выдох.

Сегодня она добавит новые песни. Игги Попа, Smashing Pumpkins, еще немного Blur.

Слушая эту подборку по дороге в Девон, Алекс вспоминала свой девяносто пятый год. Что ее тогда занимало, что увлекало? Ей казалось, картины юности вдохновят ее и позволят почувствовать некую связь с судьбой Эми. Помогут найти подход к статье. Потом ее осенило: главная задача не в том, чтобы вжиться в эту историю, а в том, чтобы взглянуть на нее совершенно отстраненно; а ведь лучшие статьи она выдавала, когда сама проживала то, о чем писала.

Когда ее мать, у которой грудина уже выдавалась вперед, как у куриной тушки, неподвижно лежала на больничной койке, не прикасаясь к стоящему на тумбочке виски-сауэр, Алекс на коленке заносила свои мысли и наблюдения в блокнот. Вот мать издала последний вздох – а она продолжает описывать свои ощущения, отмечая безошибочную точность выражения «предсмертный хрип». Еще секунду назад в палате было двое, а теперь никого, кроме нее, не осталось. Потом, на восходе солнца, она наблюдала, как лицо матери постепенно застывает. А когда утро наступило окончательно, длинными эсэмэсками переслала редактору статью на пятьсот слов для своей колонки – прихлебывая теплый бурбон из грелки, всегда бывшей у матери под рукой.

Вернувшись в объятия Мэтта, она первые четыре дня не плакала вообще. Слез не было, пока в воскресном выпуске не появилась ее статья, из которой она наконец узнала, что должна сейчас чувствовать.

Отпуск по семейным обстоятельствам стал настоящей пыткой. Все это время она пыталась превратить дом матери в их с Мэттом дом, а перед выходом на работу сама неожиданно попала в больницу. После этого Мэтт ушел.