Каждый день, прежде чем поднести к губам первый бокал, она отключала телефон. Она уже давно закрыла аккаунт на Facebook и удалила себя со всех сайтов и приложений, на которых можно было писать пьяные сообщения Мэтту, его братьям, друзьям, своим бывшим коллегам и вообще кому бы то ни было.

Никаких звонков, писем и покупок – после полудня эти правила должны были соблюдаться неукоснительно. В смутный переходный период от тяжелого пьянства к «функциональному алкоголизму» правил не существовало. Редакторы в замешательстве читали ее жизнерадостные и путаные послания. Деликатные телефонные интервью принимали опасный оборот и кончались оскорблениями. Друзей как ветром сдуло: все они получили по почте набранные заглавными буквами гневные разоблачения. Неожиданные приступы шопоголизма съедали весь кредитный лимит. И это еще не самое ужасное.

Сейчас дела обстояли гораздо лучше. У нее был свой дом, ей давали сдельную работу. Она даже начала бегать.

Как минимум раз в неделю она представляла собственную смерть и сочиняла прощальное письмо с отпущением всех грехов, адресованное Мэтту и ребенку. Ребенку, которого они не планировали и которого у них уже больше не будет.

Она села за стол, открыла блокнот и написала: «Эми Стивенсон».

У нее появилась новая тема. Намного интересней того задания, с которым ее послали в больницу.

Глава третья

Джейкоб

8 сентября 2010

Джейкоб любил жену. Большую часть времени он в этом не сомневался. Но когда она по сорок пять минут кряду рассуждала о ненужной им пристройке, на которую у них к тому же не было средств, убедить себя становилось труднее.

Он смотрел, как ее губы двигаются, уверенно штампуя одно слово за другим. Тонны слов. Тонны чертовых, бессмысленных слов, сливавшихся в один бесконечный гул.

Теперь эти розовые губы умели лишь рассуждать. Когда они в последний раз округлялись для поцелуя? Когда шептали ему на ухо что-нибудь ласковое?

– Ты меня вообще слушаешь?! – Фиона смотрела жестко; карие глаза до краев наполнились соленой водой, грозившей выйти из берегов в любой момент.

Когда они в последний раз смешили друг друга до слез?

– Конечно, слушаю. – Он отодвинул тарелку с недоеденными хлопьями, отчаянно стараясь не проявить ни активную агрессию, ни пассивную и вообще не нарушить какое-нибудь из неписаных золотых правил.

Когда они с Фионой только познакомились, то говорили обо всем на свете. Ну или почти обо всем. Она восхищала его; у нее всегда находилось что сказать, а он завороженно слушал.

До свадьбы они постоянно болтали, шутили и пикировались ночами напролет. В первую брачную ночь консумировать брак не удалось: за разговорами они не заметили, как наступило утро, и опомнились лишь с восходом солнца. Фиона путалась ногами в свадебном шлейфе цвета слоновой кости; лица ломило от непрерывного смеха.

Но теперь она уже больше не расспрашивала его о работе, не ждала, что он что-то ей расскажет. Теперь они в основном препирались – по пустым, бессмысленным хозяйственным вопросам.

Когда же это началось – когда она забеременела? Или раньше?

Нет, тогда Фиона еще была прежней; пусть у нее были весьма туманные представления о сроках овуляции и оптимальных позах, но тогда они еще болтали и веселились.

А теперь это было какое-то сверхравнодушие.

Раньше она бомбардировала его вопросами насчет встреч и мероприятий – с кем, куда, когда. И всегда сопоставляла ответы с другими данными, анализируя записи в ежедневнике, результаты предыдущих «допросов», мельком брошенные реплики, стиль одежды.

«Так все-таки кто идет на этот рождественский корпоратив? Как это, все будут без жен и подруг? Обычно с ними как раз и ходят. Там будут чьи-нибудь жены или подруги?»

Возможно, теперь ей это было уже не интересно – ведь в животе у нее росло маленькое сокровище, по сравнению с которым все остальное просто не имело значения. Возможно… вот только это уже была не Фиона. Не та, кого он полюбил и на ком женился. Когда – много месяцев назад – судьба распорядилась, чтобы на белой индикаторной полоске проявилась вторая голубая линия, он был на седьмом небе. Боялся до смерти, но сходил с ума от счастья. Несмотря на предшествовавшую этому событию психологическую осаду.

Сидя за исцарапанной барной стойкой, он смотрел, как Фиона неуверенно передвигается по кухне. В последние недели ее живот особенно быстро увеличивался в объеме, и она совсем утратила чувство равновесия.

Джейкоб вздохнул. Каждый разговор теперь сводился к «ужасной маленькой кухне».

Кухонная пристройка была панацеей. Там и кладовку можно устроить, и коляску держать, и в сад через нее выходить по-человечески. Она наверняка помогла бы даже снизить напряженность на Ближнем Востоке.

В пристройке заключался смысл жизни. И если Фиона ее не получит (не важно, что сумма астрономическая), мир вокруг рухнет. Иногда ему даже казалось, что в этом неправдоподобно раздутом животе спрятана бомба с часовым механизмом, а не его ребенок.