Читаем Post scriptum полностью

Вспомнило, как, усталые, уехали она из Великого города для того, чтобы вдвоем скрыться в величественных горах, и как жили вместе они в шалаше, среди людей, не говоривших по-русски.

Как выкрикивал поэт, глядя на горы, неразбериху, а оно сравнивало их существование с жизнью Маклая[87]. Как, забравшись на вершину, сидели они и молча смотрели в ущелье, где иногда появлялись люди, и как каждый день в пропасть стремился броситься Молодой поэт. И не верило ему Бесполое существо, которому тоже не всегда было легко. Теми днями больше всего они спорили и иногда бывали готовы убить друг друга, чтоб через минуту стать как никогда близкими снова.

Вспомнило оно всё и открыло Платона: μανίαν γάρ τινα ἐφήσαμεν εἶναι τὸν ἔρωτα[88], а потом углубилось в чтение бессмертного «Федра».

III

Выбежал Молодой поэт, устремился куда-то, не зная куда, устремился еще выше, чем обычно в голову ему приходило, и другое почувствовал небо над собою.

Шел он, не узнавая улиц Великого города, и казалось, что вовсе не в нем теперь он.

Другие пути открылись перед глазами, по-другому сверкали крыши, по-другому смеялся ветер.

«Где я?» – не приходило в голову подумать поэту, потому что сверкали его очи, а руками размахивал он особенно сильно.

И вдруг увидел: побежала легко и совсем близко Сиринга. Узнал он уже виденные черты, завопил: «Дриада!» – но уже не услышала его быстрая дева, и меандрами рассыпались ее следы.

Так, путешествуя долго, без цели, достиг он Зеркальной залы, его приглашавшей внутрь.

Войдя, возгласил, что здесь будет жить он отныне. Возгласил, и себя ощутил среди множества разных людей. Обступило его долгожданное общество, то, о котором мечтал он на Чистых прудах, там, где грустило в одиночестве Бесполое существо.

Но все в этом обществе размахивали руками, били кулаками себя в голову и разъяренно кричали о Сиринге.

Это в зеркалах отражалась фигура Молодого поэта, мечущегося в исступленности, декламирующего непонятное, ищущего небывшее.

Всё это повторялось ежедневно, пока не выходил поэт на лунную дорогу, где встречал бегущую Сирингу и устремлялся за ней. Обменивались несколькими взглядами, и бормотал поэт несуразицу.

А потом, как только исчезала Сиринга, появлялось лицо Аполлона, которое преследовало его до возвращения в Зеркальную залу или до новой встречи с нимфой.

Гонится Аполлон за поэтом, свистят его стрелы, быстрее бежит поэт и рассыпается под его ногами лунная дорога. Сверкают вдалеке зарницы, озаряя подчас полнеба, и неожиданно там, где разорваны облака, замелькают знакомые очертания. Сверкнет на мгновение устье Яузы и зубы высотного дома, где, кажется, обитают варварские божества, беленький монастырь на холме и купол последней оставшейся в Великом городе церкви, и снова исчезнет. Далеко позади остались все эти дороги, по которым Бесполое существо каждый вечер возвращалось в чистопрудный дом, где встречал его, мяукая, Рыжий кот, и пустое кресло отливало печалью.

Закутавшись в плэд, открывало оно Платона и читало не раз вдохновлявшие строки. Продолжалось это изо дня в день, но всё равно казалось, что пополам раскололась старая комната, еще темнее стали отрывающиеся обои, и уже не маячила за окнами бесконечность, а Бесполое существо всё чаще и чаще лежало без сна до утра на своем диване, а потом опять ехало в метро, зажатое немыслимо в вагоне, и каждый день становилось всё больше и больше людей, и снова мелькали юные влюбленные и сверкавшая алыми губами в черном дама. А потом скользило по заполненной людьми дорожке. Догоняла его девушка, спрашивая:

– А правда, Вам не понравились мои стихи?

– Нет, почему же, qui sedens adversus[90]. Я помню прекрасно: dulce ridentem[91], я наслаждался, я понял Вас…

И Дашенька в ответ начинала читать новые, написанные над текстом латинским, стихи или поэму об Аргусе[92]. О стоглазом городе, вновь породившем Сирингу, и в эти моменты меандрами рассыпблась улица.

А потом опять догоняло медленно ползущее Бесполое существо маленькая фигурка, и всё чаще продолжались эти мимолетные беседы.

Длинней стали короткие черные кудри, в которых рассыпалось неизреченное, и уста, декламирующие убитого поэта[93].