Читаем Post scriptum полностью

В нашем архиве довольно много записей голоса отца Георгия, он вел много лет передачи на христианской радиостанции «София». Но мне кажется, что по-христиански будет, пожалуй, не проигрывать этих записей, во всяком случае, сейчас. И вот почему. Наша сегодняшняя гостья Алла Калмыкова, когда я ее приглашал, сказала о чувстве опустошенности. Я думаю, что этим чувством надо дорожить. [Обычно мы предпринимаем] виртуальные попытки как-то «залепить» отсутствие человека: показать видео, фотографии, устроить выставку, сделать сборник мемуаров, прокручивать фонозаписи; в принципе, я не возражаю, я как историк только этим и занимаюсь. Но я думаю, что какой-то прорыв к вечности осуществляется в те минуты, когда мы говорим себе: никакая фонозапись, никакая видеозапись, никакие наши мемуары не могут восполнить отсутствие человека. И христианство начинается в тот момент, когда мы принимаем эту опустошенность и говорим себе: это не пустота, это опустошенность, и эта опустошенность – наша. Но, именно пройдя через такую опустошенность, мы веруем, что это не пустота и что отец Георгий как раз опустошенности в этом смысле не переживает. Значит, [нам важно] побыть опустошенными.

Но прежде – несколько слов о самом отце Георгии, о его, как принято говорить, жизненном пути. Я попрошу Аллу Калмыкову [сделать] такой краткий очерк, если можно, совсем краткий. Вот что для вас отец Георгий, чем он отличается от других священников?

Алла Калмыкова: Вопрос совершенно необъятный. Я думаю, нет смысла перечислять этапы его биографии, это легко узнать, кому интересно, на сайте храма. Можно сказать только, что он был рожден в 1953 году, то есть он не дожил до пятидесяти четырех лет, – у него день рождения в августе. А главное, что отличает его личность, – это, по-моему, удивительная укорененность в христианстве, которая идет от интеллигентов конца XIX – начала XX века, от таких «срединных» христианских семей, где бережно и трепетно хранились старинные традиции, о чем и пишет отец Георгий в своих полумемуарных очерках, чрезвычайно красивых и лиричных, – они опубликованы в книге «В поисках Вечного Града». И вот эта пропитанность, укорененность в христианстве, неразрывность традиции в нем чувствовалась и жила.

Как священник он был необычен тем, что поначалу казался чрезмерно, избыточно эмоциональным. Это не характерно для представления о православном священнике восточного обряда – сдержанном, важном, степенном. Никакой степенности, важности в отце Георгии никогда не было. Он не входил, а влетал в храм и был тогда худ, подвижен и невероятно эмоционален. И это нестандартное качество его личности, склада его характера и темперамента отпугивало некоторых. Моя матушка, например, говорила: «Я от отца Георгия завожусь, лучше пойду к отцу Александру Борисову». А кого-то оно и привлекало, потому что в этом была детская непосредственность и открытость. Как сказала в одном разговоре по телефону его супруга, он себя не дозировал никогда. Это на самом деле так. Так было в вере. Так было в его сотрудничестве с журналом «Истина и Жизнь», где мы в течение нескольких лет публиковали его лекции по синоптикам, потом по Евангелию от Иоанна. Во всём, что касалось отца Георгия в жизни, в проповеди, в исповеди (я имею в виду его как духовника), – во всём этом была невероятная открытость, ранимость, и, конечно, это вызывало странные чувства. Иногда казалось, что это ты приходишь его утешить, обласкать и успокоить, хотя на самом деле было всё наоборот. Вот такая необыкновенная вещь происходила.

Владимир Файнберг: <…> Такое горе мне приходится переживать, в сущности, второй раз в жизни. У меня был большой друг – священник Александр Мень, его убили. Потом Господь подарил мне возможность знать отца Георгия, и вот его нет. Это ужасно – второй раз прощаться с такими людьми. И я хочу сказать вслед отцу Георгию то, что, к сожалению, у меня не хватило духа сказать ему при жизни.

Дорогой отец Георгий, родной мой человек, вы были удивительным языком пламени, которое всегда трепетало. И всегда, когда я входил в храм, первый мой взгляд был направлен туда, где, казалось, всегда и вечно будет стоять отец Георгий и исповедовать огромную толпу людей. Когда он видел меня и встречались наши глаза, я подходил к нему, и это счастье длилось много лет. Он обнимал меня за плечи, дарил мне свой поцелуй и спрашивал, сияя, как дела. И всё, что я ему рассказывал, всё, что лежало у меня на душе, он выслушивал… не знаю, как выслушивала Вселенная. И никогда, ни разу отец Георгий не давал мне каких-нибудь сухих наставлений, никогда не поправлял меня мелочно, он всегда ободрял. Я уходил от него окрыленный, вдохновленный. Его проповеди отличались от всех, которые я слышал в жизни, даже от совершенно потрясающих проповедей отца Александра Меня. Это было тоже горение, пламя.