На поверхность выплыли искрящиеся воспоминания. Мэгги в Луксорском храме, папочка, Сун Йи и Миа, «a woman far from well»[227].

Что там написал Мэгги Алан Беннетт?

«Не помню», – говорит мама.

«Все мои друзья умерли, умирают или живут не в той стороне Кента», – сказал Джон Гилгуд.

«А какая это сторона?»[228] – откликнулся Беннетт.

1997

Бедная мама сломала бедро. Это всегда было ее кошмаром, бедро и запястье, настоящая пытка. Я пытаюсь добраться до Нима, где ее положили в больницу. Лист ожидания на рейс. Бедная мама, плачущая от страха и боли. Пожалуйста, позвольте мне сесть в этот самолет!

Мы с Тигром вчера попрощались, он чуть не плакал. Он не хотел, чтобы это помешало нам быть друзьями, и с мамой тоже. Он интеллектуально взял ее под опеку, я думаю, здесь было восхищение умом и красотой… я сначала не хотела влюбляться в Тигра. Свадьба, романтика. Он не хотел, чтобы я его разлюбила, и в самом деле это не тот случай. Я проделала все еще раз, всей душой я старалась не подходить слишком близко, чтобы не страдать, и снова… anyway[229].

Я в самолете, один человек предлагает отвезти меня в мамину больницу. Держись, я скоро приеду…

Со времен Сержа я успела забыть, до какой степени здесь, в Божоне, унылые палаты… Даже два санитара все время говорят об этом, с приятным марсельским акцентом, «в Ниме было лучше». Спустись и заполни бумаги… Не надо – нет, надо, надо это сделать. Слава богу, к нам зашел Бельгити, этот святой человек. Какая радость увидеть его веселое лицо, когда все остальные словно бы ничего не знают. Он показал мне свой этаж, desk[230], познакомил со своей женой Элизабет, он только что закончил пересадку печени и сказал: «То же самое я сделал бы для родной матери». Утешившись, я вернулась к дрожащей маме, любого бы трясло после восьми часов в машине скорой помощи, со сломанными бедром и запястьем.

Мне дали коврик из пенки, чтобы лечь на полу. Я попыталась найти телефон, сумела связаться с Шарлоттой, Эндрю и Линдой… Кейт, чудесная, сегодня вечером устроила на моей пенковой подстилке постель со спальными мешками и подушками, трехзвездочный отель, она ангел…

* * *

6 часов утра

Пришел Тигр, принес пижамы и книги. Мама все еще в отделении интенсивной терапии, после операции прошло четыре часа. Мне разрешили к ней зайти, но у нее, как объяснил мне доктор Жижи, пока что все в голове путается. Она думала, что медсестры над ней смеются, и свистела мотив из «Моста через реку Квай».

* * *

Я оставила маму с анестезиологом, блондинкой. Когда я вернулась, мама бредила, говорила о пытках и об этом самом мосте… Кто-то похлопал меня по плечу, я обернулась, увидела китайское лицо. «Я доктор Мин, анестезиолог» – и я все поняла…

* * *

Пришла Линда. Какое счастье, три дня она спала у мамы в палате – и рассказывает об этом, как будто провела чудесные каникулы в лагере скаутов. «Да я же всегда встаю в 7:30! Я обожаю спать на полу!» В одном ее пальце энергии и выразительности больше, чем у меня во всем теле. Она очень прагматична, всегда помнит, когда и где, а я не знаю, о чем только что говорила. Даже маме приходится задавать мне наводящие вопросы. «Дорогая, ты говорила про ребенка Шарлотты. Обрезание?» Линда сразу разобралась с формуляром Е111 и правильно его заполнила. Она поддерживает маму, встает на ее сторону против медсестер. Она считает, что мама права и что она прекрасно держится. Три часа просидеть на стуле, у нее ноги отекли, конечно, она должна кого-то вызвать… Я сказала: «Может быть, они сейчас ужинают», а Линда: «В конце концов, им за это деньги платят!» И при этом она всегда полна благодарности, когда они проявляют доброжелательность. «Мне нравится лицо кинезитерапевта, предельно сосредоточенное на возможной боли, он все с ней делит, как будто сам делает гимнастику, на его бледном лице такое удивительное выражение». Линда подмечает у людей то, чего не вижу я. И вот потому эти последние три дня были для нас с мамой такими счастливыми, общую тревогу разделили на всех. Я даже смогла съездить в Марсель, чествовать Зизи Жанмер и Ролана Пети.

Смех Линды в коридоре, когда я вернулась, и мама на этом самом стуле. Сегодня четверг, прооперировали ее в воскресенье, перевели из отделения интенсивной терапии в понедельник… Когда мы приехали, мама лежала в машине скорой помощи, а шофер пытался пробраться через праздник музыки, и все наши усилия что-то сделать под эту феллиниевскую фонограмму были настолько тщетными, что я засомневалась, так ли прекрасна была прекрасная мысль везти ее в Париж… А потом приехал этот чудесный человек, Бельгити, перед тем как отправиться в Словению делать пересадку печени, и, глядя на его широкую улыбку под роскошными усами, я поверила, что все будет хорошо.