Летим обратно. Мы посмотрели представление water puppets[213], очень смешное, нахальные дракончики, уморительные лягушки, неотразимые купальщики. И вот Оливье, прямой, смелый, честный. Он единственный готовился к выступлению. Он прочитал свой доклад, и я им гордилась. Обаятельный, не болтающий лишнего, умный, забавный, трогательный, не позволяющий себе опускаться до «я – проклятый поэт», соединение неуверенности и гордости, и упрямый, и при этом открытый, он умеет объяснять, как безмерно талантливый, но терпеливый учитель. Был бы он моим школьным преподавателем… Чувствительные девушки из-за него передерутся. Я видела одну, совсем молоденькую, с повязкой на волосах, в первом ряду. Иногда О. надевал очки и смотрел в зал, я пропала, эта совсем юная девушка будет смотреть на него в упор, она для этого и пришла, и ее скромная повязка, ее миндалевидные глаза, все это ему напомнит Х, и маленькая грудь, в общем, та глава «Изобретения человечества», которая заставляет меня стыдиться собственного тела.

Он любит меня. В этом я уверена, он все время говорит мне об этом, на ухо в коляске рикши, на пути к руинам. А в другой раз, вечером, он злился, мы были у Гюстава, это старый швейцарец из Марселя, который держит французское бистро и продает впавшим в уныние послам абсент, опасный бизнес. Его бар битком набит элитой, по вечерам оживление… Гюстав узнает О. и идет освободить для нас столик наверху. Все в порядке, предсказуемая книга почетных гостей, а потом я провинилась. На вьетнамском «я» – это сложно. Есть другое слово, и, если дело движется, слово заменяют. И я в разговоре, желая быть тонкой интеллектуалкой, сказала О.: «Да, но предположи, что одна и та же любовь развивается не по предписанным правилам. Предположи, что кого-то любят в течение часа как отца, а потом как брата, и что это куда сильнее возбуждает». О., к моему удивлению, внезапно впал в ярость. «Мне надоело твое упорное желание быть извращенкой. Нормально не спать с отцом и не желать брата. Обычно “очень любить” – это растущее чувство». Словом, я этого не ожидала, глаза щиплет, я не знаю, куда деваться, – а так хотела выглядеть умной. Должна сказать, что, как ни странно, меня это успокоило, мне стало легче оттого, что я больше не обязана все понимать, оттого, что все это психологические сложности и извращенные желания, и оттого, что мне хватает смелости сказать, что все может быть просто, сказать «я тебя люблю», и это все.

Вот цветы, которые О. подарил мне перед тем, как уехать из гостиницы. Маленькая девочка-тролль с маленькими фарфоровыми ушками смотрела из-за стойки с тихой чистосердечной печалью. В машине я заметила, что при мне нет бумаг для таможни, и О. рассердился на себя за то, что не забрал их сам, и совсем не орал на меня. Едем обратно, в Ханое rush hour[214], он бежит в номер, и в конце концов находит бумаги в моей сумке! О. шепчет мне на ухо, неся мои чемоданы, мужественно держится за самой последней кружкой пива в баре upstairs[215], достойном Судана, – старый вентилятор, липкие следы на столах, забытая сандалия, тусклый свет неоновых ламп. И О., милый О. рядом даже после просвечивания багажа, потому что одна женщина меня пожалела, видя, что я готова расплакаться. О., снова развеселившийся, скачущий, как тигренок – тигренок и есть, – по коридору, куда провожающим вход воспрещен, нежно меня целующий… Моя шея напоминает мне о том, что в номере гостиницы он свирепо ее кусал.

Милый О., утро в нашем номере отеля «Элегант», я возвращаюсь в Париж, я люблю тебя. Я прочитала открытку для Сильви[216]: «У меня слезы на глазах. Мы едем в аэропорт. Скажи ей это, может быть, она не видела». Я не смела поверить, что это мне. Как добра к нам жизнь, спасибо.

* * *

Декабрь

Снова Сараево. Мы летим вместе с сардинами в масле! Мы в русском самолете, зафрахтованном ООН. Держась за грудь при взлете, я с волнением думаю, что мы возвращаемся в страну нашей встречи, путешествие ностальгическое и, как говорит Тигр, удобства не больше, чем в первый раз. Стоим в брюхе этого самолета среди сардин в масле, под встревоженными взглядами русских отклоняемся назад, держимся друг за друга как влюбленные, обвязанные как пакеты, я со своими игрушками, он со своими книгами.

1996

Октябрь, «Олимпия»

Тигр – гений, он устроил так, чтобы его друзья[217] тайком приходили каждый вечер; Габриэль занималась напитками, скромная, всегда в тени. Пишу это, чтобы не забыть! Был dear Эндрю, и мои девочки тоже, и, конечно же, мама. Какая веселая компания, прочная как скала, они всегда рядом, когда нужны, и радуются моей удаче. Оливье нахваливает меня своим друзьям, Габриэль не верит своим ушам!

У бедняжки Кейт усталый вид, мне впервые стало страшно, она бледная и слишком много курит. Я попыталась уговорить ее бросить, и она пообещала мне сделать это, когда ей исполнится 30 лет, она сфотографировала Франс Галль для афиши, ею восхищались, она настоящий режиссер в фотографии, и все это признают.