Читаем Post-scriptum (1982-2013) полностью

Бедная Линда с 7:30 была в пути, успокоенная мыслью, что я скоро буду в Лондоне. Она вела Джека в школу, когда доктор В. позвонил ей и сообщил, что мама сломала руку. Она бросилась в больницу, они сделали маме рентген, подтвердивший, что рука сломана, и ввели ей морфий. Когда я вошла в больничную палату, передо мной предстало зрелище, которого мне никогда не забыть: Линда с лицом, в котором не было ни кровинки, и мама, розовая и спокойная, а затем вдруг встающая с постели, как Лазарь. Нам с Линдой пришлось поддерживать ее с двух сторон, в то время как ее глаза вылезали из орбит и она кричала: «Я падаю, я стою на верху лестницы, где мои ходунки, куда они пропали?!» – «Нет, мама, ты в больнице, мы тебя держим, ты не падаешь». Потом она опомнилась, как от наркотиков, но двумя минутами позже все началось снова. Ужас был написан на лице моей бедной мамочки… «Я падаю, я падаю». – «Нет, мам, ты не падаешь, ты в клинике Листер. Линда держит твои ноги, я тоже тебя держу, ты не можешь упасть». И так продолжалось восемь часов подряд. Иногда Линда начинала плакать, иногда плакала я. Как два котенка из cautionary tale[284], испуганные тем, что стали свидетельницами ужаса, охватившего маму. Во всем виноват морфий, я думаю. «Кошмар», – сказал доктор В. К 18 часам он известил нас, что мама находится в операционном блоке и что ей не будут делать общей анестезии, а только сложный укол в шею, который не даст ей ничего почувствовать. В небольшой комнатке анестезиолог дал ей выпить коктейль из лекарственных препаратов, и мама наконец успокоилась. От валиума ее губы побледнели и стали странными, но вид у нее был нормальный; медбрат показал нам, что будет делать дальше, это было похоже на фокус иллюзиониста.

Все сработало лучше некуда, и волшебнику удалось приподнять руку мамы, словно это был какой-нибудь носок. Она и впрямь ничего не чувствовала. Я по-прежнему была в старых джинсах и свитере, которые надела в дорогу, и даже руки не помыла, с тех пор как приехала. Но когда полчаса спустя явился хирург, практически в вечерней одежде, я превратилась в его преданную ассистентку, держала скотч и любовалась его работой. Он приехал между двумя операциями. Надев капюшон и маску, он принялся за работу. Там было очень тесно, и довольно-таки пожилая ночная медсестра просила меня передавать им инструменты. Они загипсовали маме руку, надели повязку и отправили в палату.

Я пошла вслед за ней, и Линда еще раз дала мне шанс побыть с мамой – спать с ней в одной комнате. Мы обе этого хотели, поскольку обе знали, что не сможем уснуть дома. После долгих переговоров из-за пресловутой заразы я согласилась надеть больничный халат, и мне дали надувной матрас, который можно было простерилизовать, когда я уйду. Мама проспала всю ночь до 7:30 утра. Это было чуду подобно, она больше не кричала. Зато к нам пошел нескончаемый поток медсестер, которые проверяли аппарат, отслеживающий работу сердца, и измеритель артериального давления; шум в палате от этой техники стоял адский, но мама была жива, благодарение Господу. Я спала под ее кроватью, проснувшись, мама первым делом увидела мое лицо. О, ее улыбка! Я благословляю Линду за то, что не она, а я была удостоена этой радости. Но не только этой. В 8:30 мама сказала: «Господи, как я проголодалась» – и съела немного хлопьев и даже кусочек тоста. Капельница была на месте, так что проблем с обезвоживанием не предвиделось. Так прошел день, я рассылала бюллетени о ее здоровье всем нашим друзьям. И с мамой случилось поистине чудо. Доктор В. так и сказал, и медсестры это подтвердили! Я до двух часов утра читала ей биографию Алиеноры Аквитанской. Мама была в приподнятом настроении. Я вернулась домой. Но волновалась и в 8 утра вернулась в клинику, боясь, что она не захочет есть завтрак и пропустит телепередачу Дэвида Фроста.

* * *

Суббота

Эндрю примчался с другого конца света, я не могла поверить в такую радость! Он привез с собой коробку, наполненную песком, водорослями и кораллами, и даже маленькую машинку из пластика. А еще морской воды в бутылке, так что, когда он ее открыл, запахло морем. Он влетел в палату как ветер, и это развеселило маму. Он поспал до прихода в клинику, чтобы прийти в себя после разницы в часовых поясах, и выглядел великолепно, так что мама восхищенно прошептала: «Эндрю!»