– Мои приказы – для тебя закон, Паскаль.

Кошка когтями полоснула его запястье, оставив глубокие борозды на тыльной стороне руки.

– Закон. Это ясно? – Шолл не обращал ни малейшего внимания на ошалевшую от запаха крови кошку, продолжавшую терзать его руку. Из глубоких царапин лилась кровь, но Шолл не сводил глаз с фон Хольдена. Он не чувствовал боли, сейчас для него никого и ничего, кроме фон Хольдена, не существовало. Он требовал абсолютного подчинения. Немедленно. И постоянно. Пока он жив.

– Да, сэр. Ясно, – выдохнул фон Хольден.

Шолл еще несколько секунд пристально смотрел на него, потом тихо произнес:

– Спасибо, Паскаль…

Рука его разжалась, и кошка с отчаянным визгом камнем полетела вниз. Шолл поднял руку, и кровь из глубоких царапин полилась вниз, под белоснежный манжет рубашки.

– Паскаль, – ровным голосом произнес Шолл, – когда придет время, прояви уважение к молодому доктору. Убей его первым.

Глаза фон Хольдена метнулись от окровавленной руки к лицу Шолла.

– Да, сэр, – выдохнул он еще раз.

Потом, будто следуя какому-то древнему ритуалу, фон Хольден опустился на колени и взял в свои руки израненную ладонь Шолла. Поднеся ее к губам, он начал слизывать с нее кровь. Сначала с пальцев, потом с ладони, потом с запястья. Он медленно, не торопясь слизывал кровь, чувствуя, что Шолл пристально наблюдает за ним. Наконец Шолл одобрительно сжал его пальцы и убрал руку.

Фон Хольден еще несколько секунд молча стоял на коленях, потом поднялся и вышел, оставив Шолла в одиночестве наслаждаться победой над чужой волей.

Глава 88

Лондон, 7.45

Милли Уайтхед, грудастая сиделка, пользовавшаяся особой симпатией Лебрюна, закончила обтирать его губкой и начала взбивать подушки в изголовье постели. И тут в палату вошел Каду, выглядевший очень импозантно в своем форменном кителе.

– В аэропорту быстрее пропускают, когда ты при всех регалиях, – с усмешкой объяснил он свой официальный вид.

Лебрюн пожал руку старому другу. Пластиковые трубки, по которым поступал кислород, все еще торчали у него в носу и мешали разговаривать.

– Я, собственно, не к тебе, у меня свидание с этой милашкой, – игриво произнес Каду, подмигивая сиделке. Довольно зардевшись, Милли хихикнула, покосилась на Лебрюна и вышла.

Подтянув стул поближе к кровати, Каду сел.

– Как дела, дружок? Как тут за тобой ухаживают?

Следующие десять минут прошли в воспоминаниях – детские шалости, лучшие друзья, девушки, с которыми они встречались, жены, дети… Каду вспомнил, как они сбежали из дому, чтобы вступить в Иностранный легион, и как потом их доставляли назад двое настоящих легионеров – беглецам в ту пору было по четырнадцать… Каду хохотал от души и вспоминал все новые и новые истории, стараясь позабавить раненого друга.

И все время, пока он непринужденно болтал, указательный палец Лебрюна был на курке револьвера 25-го калибра, нацеленного под одеялом в грудь Каду. Предостережение Маквея звучало недвусмысленно: Каду – не добрый старый друг, приятель с юношеских лет, а опытный конспиратор, работающий на группу, как они теперь называли таинственную преступную организацию. Он организовал прикрытие для внедрения в Интерпол Класса и Хальдера, и не исключено, что он организовал покушение на Лебрюна и его брата. Если Маквей прав, то Каду пришел убить его.

Но пока Каду беззаботно болтал и смеялся, вспоминая детство, Лебрюн спрашивал себя: не ошибся ли Маквей? И кроме того – как мог Каду рассчитывать безнаказанно разделаться с ним, когда у открытой двери палаты круглые сутки полицейский пост?

– Старина, я хотел бы выкурить сигаретку, – сказал Каду, вставая, – но дымить здесь нельзя. – Он взял свою фуражку и пошел к двери. – Спущусь в вестибюль, а минут через десять вернусь к тебе.

Каду вышел, и Лебрюн позволил себе расслабиться. Нет, не может быть. На этот раз Маквей ошибается. Через минуту в палату вошел один из полицейских.

– У вас все в порядке, сэр?

– Да, спасибо.

– Тут пришли сменить вам белье, сэр.

Полицейский шагнул в сторону, и на пороге появился здоровенный детина в халате санитара, с чистыми простынями в руках.

– Добрый день, сэр, – произнес он с акцентом настоящего кокни и положил белье на стул у кровати.

Полицейский вышел в коридор.

– Мы тут малость уединимся, ладно, сэр? – И санитар закрыл дверь.

У Лебрюна тревожно застучало сердце.

– Зачем вы закрываете дверь? – по-французски спросил он.

Детина с ухмылкой повернулся к нему и одним рывком выдернул у него из носа дыхательные трубки.

Тут же на лицо Лебрюна шлепнулась подушка, и санитар всем телом навалился на нее сверху.