Читаем Последний снаряд полностью

Уже не первый день Галина Фёдоровна всеми силами сдерживала Володю, который готов был сцепиться с соседкой Ольгой Олеговной. Это началось с первых же минут, когда воскресным полднем по радио объявили о войне. Тогда вся семья была в сборе, и сюда же, в комнату Ратиковых, к радиоприемнику прибежала Ольга Олеговна. Когда прозвучало жестокое слово «война», Галина Фёдоровна одной рукой взяла мужа за локоть, прижалась плечом к его плечу, а другой обняла детей:

— Матвей, что же будет?

— Выдюжим, — сказал Матвей Тимофеевич. — Выдюжим!

Дети молчали. Они никогда не видели войны, не знали и не очень понимали, что это. А Ольга Олеговна сказала:

— Сахар запасать надо! — и тут же выбежала из комнаты, а затем Ратиковы услышали, как хлопнула входная дверь в передней.

Эти ее слова о сахаре крепко запали в душу Володе. Он и раньше недолюбливал эту женщину за то, что она, угостив Наташу конфеткой, тут же просила маму дать ей что-нибудь — соль или чай, крупы или масла. Да она, Галина Фёдоровна, и так отдала бы ей все, что у нее было. Так нет же: соседка обязательно считала нужным перед этим умаслить чем-то. Володя про себя называл ее подлизой. Он уже понимал, что делает она это потому, что сама никому стакана воды не даст просто так.

В квартиру этого маленького дома Ратиковы въехали по ордеру незадолго до войны. Раньше Ольга Олеговна занимала обе комнаты, а Ратиковы жили в подвале трехэтажного дома. И хотя теперь одну из двух одинаковых комнат этой квартиры занимали четверо, а в другой была только одна Ольга Олеговна, она считала себя обиженной. В кухне и в прихожей соседка Ратиковых заняла все стенки и углы своими вещами и чем могла досаждала Галине Фёдоровне. Но такой уж был характер всей ратиковской семьи, что трудно было вызвать их на ссору. Да Ратиковы и виделись-то с ней редко. Утром, когда старшие уходили на работу, а Володя по дороге в школу отводил сестренку в ясли, Ольга Олеговна еще спала. Вечером, когда соседка возвращалась из кино или, как она говорила, «с вечерухи», Ратиковы чаще всего спали.

Володя никак не мог взять в толк и все приставал к отцу:

— Тетя Оля не работает?

— Не знаю, — говорил Матвей Тимофеевич.

— А когда работает? Она целый день в халатике, а вечером ходит в кино или на вечеруху. Сама рассказывает. Значит, не работает. Да?

— Значит, да.

— А деньги?

— Что — деньги? Ой, Володька, какой ты приставучий!

— Нет, папа, скажи, откуда она деньги берет? У нее же получки не бывает?

— Наверно, не бывает.

— Ну, откуда?

Матвей Тимофеевич сердился:

— А тебе что за дело? Дача у нее. Дачу сдает. Может, от мужа деньги остались. Мал ты еще других судить. Во как!

— Нет, не так. Сам говорил, что она трутень. А что такое трутень?

— Пчела такая.

— А почему говорят: пчелка трудовая?

— Значит, пчелки бывают трудовые и бывают нетрудовые. Трутень нетрудовой. О таких людях говорят: «Лучше каши не доло́жь — на работу не тревожь». Во как!

Нет, детям Ольга Олеговна ничем не досаждала. Ната, бывало, ластилась к ней, а Володе поначалу даже понравились красивые желтые волосы соседки, запах духов и ее белые-белые зубы. И не только внешность Ольги Олеговны показалась приятной. Она любила острить и так, бывало, шутила, что Володя хохотал, аж захлебываясь. А иногда он ее шутки не понимал. Как-то соседка спросила его:

— Володя, какая колбаса самая лучшая?

Он ответил не задумываясь:

— Полукопченая.

— А еще какая?

— Никакая. Это самая лучшая. Я ее только два раза ел. Нарежешь, а она блестит как полированная.

— Неверно говоришь, Володя, — сказала Ольга Олеговна. — Самая лучшая колбаса — чулок с деньгами…

— Чулок — это не колбаса. — Володя тогда даже обиделся: что это его разыгрывают? А потом до него дошло: соседка так сказала, потому что набивает деньги в чулок, как начиняют мясом колбасу.

Он уже стал во многом разбираться, Володя. Теперь шутки и остроты Ольги Олеговны его не смешили, а чаще раздражали. Чем становился он старше, тем больше росла в нем нелюбовь к ней.

Каждое утро и каждый вечер Советское Информбюро сообщало о положении на фронтах Великой Отечественной войны. А положение это было очень тяжелым: нанося врагу огромные потери, наши части отходили с боями на восток по выжженной и окровавленной земле.

Против оборонявших Москву советских войск Гитлер бросил миллионную армию. Он считал, что с ходу, как ураганным ветром, сметет нашу оборону и захватит Москву. Потому и название этой операции Гитлер дал «Тайфун».

Ураган «Тайфун» несся с запада на восток, но с самых первых километров его останавливало яростное сопротивление советских людей — и в Брестской крепости, и под Смоленском, и под Ельней и, наконец, на ближних подступах к Москве.

Нет, не смог «Тайфун», как хотелось Гитлеру, смести все на своем пути и ворваться в Москву. Хотя врагам легче было воевать в первые месяцы после того, как они коварно напали на нас. И дело было не только в их численности, но и в том, что фашисты с ходу вступили с нами в бой. Перед этим гитлеровские войска прошли по всей Европе, и военная машина фашистов была, как говорится, на полном ходу.