Читаем Последний снаряд полностью

Володя подумал: «Вот это работа! Выточил Миша такую стакан-гильзу, начинил ее чем полагается, и сразу отправили его работу на фронт. А там приладили боеголовку, вложили в орудийный казенник — и по фашистам: огонь! А что молоток?»

Думая так, он и не заметил, как в цех, где в ряд стояли слесарные тиски, вошел мастер производственного обучения. Он был седой, без усов и без бороды. На нем был ладно сшитый синий халат, остро отутюженные брюки и блестящие, начищенные черные башмаки.

«А он франт», — подумал Володя.

Лисунов шел быстро-легкий, остроглазый, с насупленными бровями. Из кармана его пиджака торчала белая линейка со стеклянным окошечком. Он не был похож на рабочего или мастера, а скорее на учителя.

Лисунов стремительно подошел к Володе, и тот успел заметить, что в походке мастера и во всей его манере есть какое-то сходство с отцом. Лисунов быстро протянул, вернее, выбросил ладонью вверх большую руку, забрал в нее всю Володину, мягко пожал и при этом улыбнулся ласково и добро. Глаза у него были большие и светлые.

— Меня зовут Валентином Антоновичем, — сказал Лисунов. — Значит, токарем хочешь стать, а слесарное дело тебе не по душе? Самолетом залюбовался? Так?

Володя уже знал от Миши, что свой станок он называет самолетом. Тогда, во дворе, рассказывая о своей работе, Миша объяснил Володе, почему дал станку такое прозвище. Быстрый станок, точный, сильный и красивый. Как самолет.

— Точно, токарем хочу! — воскликнул Володя и подумал: «Как это Валентин Антонович угадал мои мысли?»

— Токарем ответственность большая. — Лисунов в упор посмотрел на Володю, и тот заметил, что глаза мастера не только ласково-добрые, но какие-то острые, как бы пронизывающие.

Он протянул мальчику напильник и показал, как с ним обращаться, как зажимать тиски, как стоять у станка.

— Я подойду к тебе через несколько минут, — сказал мастер. — Только не гнись. Стой прямо. Не налегай так на напильник: он должен двигаться совсем легко, как бы сам собой. И не качай его туда-сюда. Это ведь не рычаг. Прямо держи. Слышишь, Володя?

— Да, Валентин Антонович…

Лисунов ушел. Володя двигал напильником взад и вперед, взад и вперед. Это казалось ему очень надоедливым и однообразным. Очень скоро начала ныть спина, потом заныли руки: в кистях, в пальцах, в локтях.

Но Володя продолжал работать.

Спустя час подошел Лисунов:

— Что, Володя, хочешь разогнуться, расправить руки?

— А вы, Валентин Антонович, почему знаете?

— Что ж, думаешь, у меня первого дня в работе не было? И я это хлебнул. Поноет спина, поболят руки. Без этого не обойтись! У твоего отца и присказка была на этот счет: «Руки делают, а спина отвечает». Не слыхал?

— Не слыхал.

Мастер взял в руки кусок железа, шероховатый, как небритые щеки, и внимательно его осмотрел. С одного бока железо было гладким, как чисто выбритое лицо. Лисунов провел пальцем по этой стороне и сказал:

— Вот и отлично опилил. Устал, Володя? Ничего! Завтра будет работаться легче. А там, глядишь, о токарном станке можно будет подумать. Там, брат ты мой, главная у нас работа. Хотя и без молотка жить нельзя. Серп и молот — наш герб. Верно я говорю?..

В первый день Володю отпустили домой после перерыва. Он проработал только полсмены. Но, боже мой, как болела спина, плечи, руки и ноги! И к тому же очень хотелось есть и спать.

— Ну, до свидания, до свидания, — говорил на прощание Лисунов, снова забрав Володину руку в свою. — Что болит — не беда: мышцы, брат ты мой, в рост пошли. Силушка у тебя прибавится. Ну, до завтра, сынок.

У самого выхода из цеха Володю догнал Миша и сунул ему в руку кусок мягкого, чуть теплого ржаника. Запах хлеба так и ударил Володе в нос.

— Зачем это? — спросил он Мишу.

— Бери и не спрашивай. Я сейчас в столовку бегу. Там нам еще такой же дадут. А в первый день работы всегда больше есть хочется. Сам испытал.

И, обогнув Володю, выбежал во двор.

Воздушной волной в комнате Ратиковых выбило оконное стекло. Купить стекло было негде. Володя забил часть окна фанеркой от старого ящика. В комнате стало сумеречно, и от этого казалось еще холоднее. Батареи центрального отопления были ледяными, а маленькую печку-буржуйку топили только раз в день, и тепла-то она давала чуть, на час-два, не больше.

Холодно и голодно было в те годы в Москве. Но Ратиковы, все трое, даже маленькая Ната, редко жаловались, стараясь не показать друг другу, что тяжело. Страшнее холода и голода была неизвестность. Писем от отца все не было.

Натка просила чуть не каждый час то маму, то Володю:

— Посмотри в ящике.

Ей говорили:

— Так смотрели же!

— А ты еще посмотри.

— Почтарка так часто не ходит. Утром была, теперь только вечером будет.

Наташа не сдавалась и говорила:

— А ты все равно посмотри…