Потом они оставили бы его в покое. Они же не хотели мешать, просто он был последним эльфийским воином, это единственное, что пришло им в голову. Если не он, то кто? Он хоть что-то должен был уметь. Ведь правда же, он хоть что-то мог сделать?

Они знали, что у него когда-то был дракон. Знали также, что его дракона прикончили солдаты, — молву ведь не остановишь. Все знают всё обо всех, что правда, то правда. Они очень сожалели, что солдаты прикончили его дракона. Может, у него был еще один? Нет? Вот жалость! Дракон против орков — это было бы здорово! Но ведь и без дракона он был принцем? Нет? Ничего подобного? Тогда, может, воином? Тоже нет? Но кем-то же он должен был быть! Он наверняка смог бы что-нибудь сделать! Ведь это он вытащил из камня меч мертвого короля, значит, он мог что-нибудь сделать!

Йорш почувствовал тяжесть отчаяния.

Он не хотел оставлять свою жизнь ради кого бы то ни было. Ни на день, ни на час.

Он не хотел оставлять Роби, которая ждала еще одного ребенка. Не хотел оставлять свою дочь, которую называли ведьмой и которую лишь он один мог понять и защитить.

Он не хотел покидать берег, который носил имя его брата-дракона, берег, где он проводил свои наполненные солнцем дни.

Все, что он хотел сделать для города Варила, — это сложить поэму. Прекрасную поэму. Естественно, в эпическом жанре. Двенадцатисложными стихами, с перекрестной рифмой. Он мог бы разделить эпическую часть мелодраматическим повествованием. Король-воин — нет, слишком банально. Королева-воительница. Король-воин погибает ради своей супруги, но ужас его смерти и сила ее любви помогают ей выиграть безнадежную войну.

Ему пришел в голову и другой тип стихосложения, с еще более необычными размером и рифмой, и тогда Йорш прекратил думать о всяких глупостях и кивнул бывшим стражникам, дети которых находились в осажденном орками городе.

Не только из-за того, что если бы орки одержали победу, пусть со временем, пусть лет через десять или, может, через полвека, но когда-нибудь они добрались бы и до моря. Когда-нибудь жители селения проснулись бы ранним утром и увидели бы, что от орков их отделяет лишь вертикаль обрыва.

Здесь было и другое.

Он не хотел, чтобы Роби и Эрброу были женой и дочерью кого-то, кто мог сражаться за осажденный город, но не сделал этого.

Конечно, если бы он прогнал Мелилото и Палладио, если бы повернулся к ним спиной и ушел, то ни Роби, ни Эрброу никогда бы об этом не узнали. Но он знал бы и не смог бы смотреть им в глаза с этого момента и до конца своих дней.

Он был Последним и Самым Могучим Эльфом.

Что-нибудь пришло бы ему в голову. Что-нибудь он бы сделал.

Если не он, то кто?

Глава восемнадцатая

Эрброу совсем запуталась. Происходило что-то странное.

Ее папа поднялся со стороны скал и спустился со стороны водопада. Он отправился, неся с собой Ангкееля, и вернулся, ведя за собой двух других пап.

Он ушел уверенный и счастливый, окруженный морскими орлами, и пришел обратно в мрачном отчаянии.

Два папы, которых он привел с собой, были ранены и рассказывали что-то ужасное: что их дети находились в каком-то месте, где лишь стена защищала от тех, кто хотел их убить. А те, кто хотел их убить, радовались бы и танцевали после того, как убили бы их.

Эрброу снова была в отчаянии.

Сначала все громко говорили друг с другом. Когда они не говорили, то стояли со скрещенными на груди руками, смотрели в землю и качали головами. Никто не говорил с ней, и ей пришлось пытаться понять все по их лицам и обрывкам слов.

Она поняла, что дети находились в опасности и ее папа должен был уйти. Другие два папы были не из их селения, а из того далекого страшного места, где находились их дети, о которых они все время рассказывали. Один из пап, тот, что покруглее, с раной на плече, постоянно повторял: «Что правда, то правда», а другой, который подлиннее, с раной на ноге, говорил: «Это знают даже дети». Эрброу не помнила, какие дети были у одного, какие — у другого, потому что путала их. Одна из дочерей, Далия, была уже большой и сама была мамой, еще был Джоери, самый маленький, примерно ее возраста, а между ними — еще дети: девочка с косами, мальчик с пращой, еще один, у которого вечно текло из носа…

Эрброу не хотела, чтобы ее папа уходил. Изо всех сил она желала, чтобы он остался.

И в то же время хотела, чтобы он пошел туда. Она не желала, чтобы все эти дети остались в том ужасном месте и ее папа им не помог.

Ангкеель жил теперь на вершине скалы, далеко от нее. Она иногда видела его, когда солнце ярко освещало орлиное плато на скалах, где он смешно и неуклюже пытался взлететь, падая в кустарник у края обрыва.

В маме снова появился страх. Она вся сжалась внутри, как закрытая ракушка, и ничего никому не говорила.

В маме был страх, но все равно Эрброу нравилось сидеть у нее на руках, потому что она слышала не только мамино сердце.

Она слышала братиков.

Двух братиков.

Теперь, когда они подросли, она хорошо различала их.