Читаем Последний орк полностью

Эрброу, побледнев, уставилась на мать: лоб малышки снова перерезала вертикальная складка, и подбородок задрожал, но она смогла удержаться от плача.

Йорш спокойно кивнул. На лице его все еще сияла улыбка.

Он нашел глазами силуэт Птицы Феникс на фоне заката и помотал головой.

— Ты права, — весело сказал он Эрброу, — она действительно просто глупая курица.

— Пи-пи-пи ням-ням! — все еще с мрачным видом, но уже несколько повеселев, подтвердила Эрброу.

— Даже нет, я бы сказал, нечто среднее между курицей и стервятником. Стервятники — гнусные и гадкие птицы, питающиеся… скажем так, гнусными и гадкими вещами.

— Пи-пи-пи бэ?

— Да, что-то в этом роде. Но и они находят друг друга красивыми, и когда у них рождается птенец, его мама и папа ужасно счастливы, поэтому, хоть их и нельзя назвать образцом обаятельности, мы стараемся не вмешиваться в их жизнь.

— Нет айа.

— Никому не делать больно — ты права, солнышко мое.

Эрброу счастливо улыбнулась. Наконец-то этот день становился хорошим. Папа вернулся, и все встало на свои места.

— Моя госпожа, — сказал после этого Йорш, поворачиваясь к Роби. Взгляд его переполнился нежностью, и он взял огрубевшую, мозолистую руку Роби в свою, остававшуюся, несмотря на то что он ломал дрова, камни, панцири крабов и шишки, почти такой же белой и мягкой, как в начале их знакомства. — Прошу у вас прощения за боль, которую я вам приношу. Я не желаю моего бессмертия, и вы не сможете удержать его.

Роби помотала головой и вновь разразилась рыданиями, за что немедленно себя возненавидела.

— Как ты мог так поступить! Как ты только мог… Каждая крошка того, что я готовила, для тебя — чистый яд, и я ничего об этом не знала…

— Моя госпожа! Роби! Моя единственная любовь. Как можете вы быть так несправедливы к вашей кухне? То, что подорвало мое бессмертие, — это половина моллюска, которую я сам, без чьей-либо помощи, взял с камня и положил себе в рот, счастливый тем, что сделал свой единственно правильный в жизни выбор. Госпожа моя, я готов пройти сквозь огонь и воду ради ваших бесподобных яичниц, которые вы готовите, используя в качестве сковороды мой меч. Я уверен, что если бы эльфийские короли знали о том, что мечом, который выковали они много веков назад, вы сражаетесь с голодом и несете торжество радости, то они с полным правом могли бы гордиться вами и почли бы это за честь.

Моя госпожа, умоляю вас, не лишайте меня ни сладости вашей улыбки, ни сладости меда, которым вы поливаете жареную рыбу, потому что ради них я готов пройти чрез врата времени и смерти и оказаться по ту сторону звезд и ветра, где параллельные линии скрещиваются и числа заканчиваются, и когда я достигну конца моего пути, я во весь голос буду петь вам хвалу и благословлять судьбу, так как от этого обмена я оказался в выигрыше. Моя госпожа, бессмертие — это зло, которое привело к исчезновению моего племени. Наши нестареющие тела, нерушимые, как камень, как алмаз, как лед, застрявший в глубоком ущелье, куда не доходит тепло солнца и где никогда не наступает весна, сделали нас настолько хрупкими, что мы погибли. Мы стали неподвижными, испуганными самой жизнью, которая и есть изменение и разрушение, и один за другим мы умерли. Мой народ исчез, потому что ему не хватало мужества согласиться со смертью, которая является последним подарком Вселенной всем живущим. Каждая выходящая замуж девушка приносит в дар своему избраннику собственное мужество в тот момент, когда вверяет ему свою любовь, ибо с рождением каждого ребенка жизнь и смерть идут рука об руку. В племени, проклятом бессмертием, такого дара никто не просит и не принимает. Мы бы все равно вымерли — убитые, замученные, уничтоженные голодом и грустью. Мы бы все равно умерли. Человеческая раса знала, что смерть — это часть жизни, и ничего тут не поделаешь. Эльфы пожелали игнорировать этот факт и растратили свое предназначение в бесплодной борьбе за оживление мошек.

— Ты не понимаешь… — пробормотала Роби прерывающимся голосом. Эрброу испугалась и потянулась на руки к отцу. — Ты не представляешь себе… У тебя могут выпасть зубы… и волосы тоже!

— Отлично, я буду плеваться, как старый рыбак из Арстрида, и по утрам буду полировать мою лысину, чтобы она блестела на солнце. Мало что кажется мне столь отвратительным, как пошлая вечная юность, из-за которой я не смогу отличаться от наших детей, будучи во всем похожим на них. Предпочитаю, чтобы морщины и седые волосы напоминали моим детям, что я не брат, не друг, а отец. Я хочу, чтобы они, видя мои высохшие мозолистые руки, не забывали о том, что я — их родитель, вырастивший и выкормивший их. Иначе, когда они познают боль и неуверенность, к кому пойдут они искать помощи и утешения? Я хочу, чтобы наши дети, заботясь о нашей хрупкой старости, научились милосердию — а это будет невозможно, если мы не потеряем нашей силы и молодости. Из всех проклятий на свете нет ничего ужаснее, чем пережить собственного ребенка, проводить его в объятия смерти и положить в могилу, — я не пожелал бы этой участи даже моему самому ненавистному врагу.