Читаем Последний костер полностью

Вертолет сбавляет скорость, повисает над гольцом парящей птицей, осторожно снижается, несколько раз ощупывает колесами россыпь и, наконец, приземляется.

Ко мне по откосу бежит помощница астронома Аля. В ee движениях, во взгляде -- порыв истосковавшейся по людям души. Я подхватываю ее, прижимаю к груди.

-- Как это вас угораздило сюда? -- спрашивает девушка, радостно оглядывая нас, и подает поочередно всем свою крошечную руку.

-- За вами. Живо собирайтесь.

На ее обветренный лоб набегают морщинки, взгляд гаснет. Она отрицательно качает головой.

-- Рады бы в рай, да грехи не пускают... Нам бы еще одну ночку вымолить у Мусонина (*Мусонин -- дух гор).

-- У тебя было достаточно времени околдовать его своими женскими чарами.

-- Не получается. Перезабыла, как это делается. К нам спускается Иван Иванович Тишкин -- астроном. Сухощавый и давно не стриженный человек.

-- Не вздумайте улететь. Деликатесов у нас нет, но чаем угостим, отменным, с душистым рододендроном. Такой чай бывает только у нас, на этой бешеной высоте. Айда в палатку. -- И он, подойдя к нам, обнимает всех.

-- Спасибо, но у нас нет времени для чаепития. -- Командир вертолета смотрит на низкое солнце. -- В следующий раз не откажемся.

Я достаю из вертолета спальный мешок, рюкзак, маузер. Мы прощаемся с экипажем. Вертолет через минуту скрывается за скалистой грядой.

-- Значит, нашего полку прибыло, -- говорит Тишкин, закидывая за спину мой спальный мешок и направляясь к палатке. -- Мы с Алей оказались невезучими. Каждую ночь туман, ничего не видно, а позавчера такая дура мела, завалило снегом палатку. Спасибо, утром пришли снизу каюр и рабочий с дровами, отрыли нас и отогрели. Мы уж на всякий случай вон на той скале, -он указал рукой направо, -- сделали надпись: "Здесь в сентябре 1953 года замерзли астрономы Вагина и Тишкин". Я думаю, пусть остается. На всякий случай.

-- Утром сотрете. Видишь, небо-то какое чистое! -- заметил я.

-- Видели мы и такое небо, да что толку. К ночи может все измениться. Откуда только и берется. На этой высоте свои законы, -- сказал Тишкин.

В палатке астрономов уютно, тепло, на всем лежит печать заботливой женской руки. Каждому предмету свое место. Пол устлан свежим ягелем.

На низком столе, сложенном из каменных плит, стоит среди бумаг букет темно-фиолетовых лютиков, самых поздних цветов альпийских лугов Станового.

Достаточно было войти в это жилище, чтоб почувствовать себя далеко-далеко от суровых гор, от скал под тобою, от тревог. Здесь было все, или делалось все, чтобы смягчить жестокое одиночество полевика, облегчить работу. Нежный аромат рододендрона, распаренного в чае, дополнял уют отшельников.

-- Я, кажется, начинаю понимать, почему вы так затянули астроопределения, -- неохота расставаться с таким бытом.

-- Все отдам, не пожалею, буйну голову отдам, -- вторит мне Иван Иванович, разливая по кружкам чай.

Я достаю из рюкзака сладости для Али, и мы присаживаемся к "столу" по-восточному, прямо на пол. Лицо у Ивана Ивановича вдруг нахмурилось.

-- Нам нужна ночь, только одна ночь, и из-за этого мы сидим на гольце семнадцать суток. Зарубки уже негде делать на стойке потерянным дням, -говорил он надтреснутым голосом.

-- Сегодня небо чистое, тихо, может, повезет.

-- Иначе, ей-богу, сойдешь с ума от этого роскошного быта и чудесного горного пейзажа, век бы не видел его. Гуси, журавли пролетели, -- как увидишь стаю, еще пуще тоска разбирает. Улететь бы с ними... Я больше не еду в поле. Хватит, только бы закончить работу.

-- Много раз ты, милый человек, говорил мне эти слова, а весной придешь и будешь слезно молить: возьмите, дышать в городе нечем, места не нахожу от шума, не сплю. Знакомы тебе эти слова?

-- Уж на этот раз не приду. Амба! Сквозь полотняную стену сочился темно-багровый закат. Иван Иванович допил чай, встал.

-- Пора! -- сказал он, ни к кому не обращаясь, и стал одеваться.

-- Ты, Аля, оставайся в палатке, поспи, а я заменю тебя, -- говорю помощнице астронома.

-- Ни за что, -- протестует она. -- Уж какой тут сон, если хорошая ночь будет.

Мы поднимаемся на вершину гольца. Она всего метрах в ста. Впереди Иван Иванович. Слышно, как твердо шагает он по россыпи, идет напрямик по невидимой глазу, но знакомой ногам тропке. На макушку он выходит по гигантским, давно развалившимся каменным ступенькам.

На вершине стоит бетонный тур для астроопределений. Рядом, под брезентом, универсал, размещенный в двух ящиках, элементы, теодолит, какие-то свертки. Все это лежит нетронутым с тех пор, как начались к горах туманы. Тут в ожидании чистого неба не одну ночь провели астрономы.

Вечерние холодные тени урезали края бездонных пропастей. Сглаживались контуры вершин. Тускнела, земля. Солнце, миновав полоску багряных туч, как бы. задержалось, свалившись на синие горы. Оно виднелось четким красным кругом и не вызывало беспокойства. Но астроном невесело сказал:

-- Вот видите, как будто все за нас: и закат, и небо, и тишь, а в воздухе тяжесть, нет той легкости, какая бывает при хорошей погоде. Вы чувствуете? -- Тишкин тронул меня за плечо.