Читаем Последний койот полностью

Босх выехал из международного аэропорта Тампы и покатил по направлению к Свану. Довольно скоро он обнаружил, что карта автомобильных дорог штата Флорида, лежавшая в «бардачке» арендованной им машины, ему не требуется. Он проследовал на восток от Свана в сторону Гайд-парка, а потом поехал вниз по Саут-бульвар к дому Джасмин. Добравшись до места, он увидел, как искрится в лучах солнца залив, вид на который открывался в конце улицы. Дверь на лестничной площадке была распахнута, но вторая дверь — из матового стекла — казалась запертой, и он решил постучать.

— Входите. Открыто.

Это был ее голос. Босх повернул ручку и вошел в гостиную. Джаз там не оказалось, но первое, что бросилось ему в глаза, была картина, висевшая на том самом месте, где раньше он видел только торчавший из стены гвоздь. Это был портрет мужчины, чей силуэт скрывался в тени. Он сидел за столиком в полутемном кафе, подпирая щеку рукой, отчасти закрывавшей и деформировавшей его черты, что заставляло зрителя сосредоточить внимание на пронзительных, глубоко посаженных глазах. Босх как раз рассматривал их, когда во второй раз услышал голос:

— Привет! Я здесь…

Он заметил, что дверь в студию приоткрыта, подошел и распахнул ее. Джасмин стояла в центре мастерской у мольберта. В руке у нее была палитра с выдавленными из тюбиков колбасками масляных красок темных земляных тонов. На щеке красовалось пятнышко охры. Увидев Босха, она сразу же расцвела в улыбке:

— Гарри…

— Здравствуй, Джасмин.

Он подошел поближе и взглянул на стоявший перед ней на мольберте холст. Это был очередной портрет, который она едва успела начать. Она начала его писать сразу с глаз. Это были те самые глаза, которые смотрели на зрителя с портрета, висевшего в гостиной. Те же самые глаза, которые Босх видел в зеркале.

После секундной заминки она приблизилась к нему. На лице у нее не было ни тени смущения или нервозности.

— Я подумала, что, если напишу твой портрет, ты обязательно вернешься.

Она сунула кисть в жестяную банку из-под кофе, прибитую гвоздем к деревянному мольберту, и подошла к Босху еще ближе. Потом обняла его, и они поцеловались. Поначалу их воссоединение было мягким и нежным, но потом он обхватил ее за спину и прижал к себе с такой силой, словно ее тело было неким стерильным пакетом из бинтов и марли, с помощью которого он надеялся остановить струившуюся у него из груди кровь. Потом она отстранилась от него, подняла руки к его лицу и сжала его в своих ладонях.

— Позволь узнать, правильно ли я написала твои глаза.

Она сняла с него солнечные очки. Босх ухмыльнулся. Он знал, что, хотя багровые кровоподтеки уже почти сошли, глаза у него по-прежнему красные, а веки припухшие.

— Бог мой! Ты что, вставил себе красные линзы?

— Это длинная история. Я потом тебе ее расскажу.

— Очень хорошо. А пока давай поскорее наденем на тебя очки.

Она нацепила ему на нос черные очки и рассмеялась.

— Ничего смешного. Если бы ты только знала, как у меня режет глаза…

— Я смеюсь по другой причине. Я измазала тебе лицо краской.

— Что ж, в этом по крайней мере я не одинок.

Он коснулся пальцем пятнышка охры у нее на щеке. Потом они снова обнялись. Босх знал, что поговорить можно и позже. Пока что ему хотелось одного — держать ее в своих объятиях, чувствовать ее запах и смотреть через ее плечо в окно на бирюзовую поверхность залива. Он вспомнил, что сказал ему лежавший в постели старик. «Если встретишь человека, который тебе подходит, то держись за него обеими руками всю свою жизнь». Босх не знал, подходит ли ему Джасмин, но в этот момент он и вправду держался за нее изо всех сил — и руками, и всей своей истерзанной, изболевшейся душой.