Читаем Последний дон полностью

Откуда же эта покорность перед судьбой? Почему он сказал докторам, что не пойдет на пересадку, что он предпочитает прожить лишь то короткое время, которое отведет ему собственное изношенное сердце? Маррион думал, что, слава Богу, еще способен принимать разумные решения, лишенные сантиментов.

Ему все было ясно, это похоже на заключение соглашения по фильму: подсчитай затраты, процент возврата, стоимость прав, возможные ловушки со звездами, режиссерами и превышением смет.

Первое: ему восемьдесят лет, и он не так уж крепок телом. Пересадка сердца выведет его из строя в лучшем случае на год. Он определенно уже никогда не будет управлять студией «ЛоддСтоун». Несомненно, почти все его могущество на этом свете развеется.

Пункт второй: жизнь без власти невыносима. В конце концов, что может сделать старик вроде него, даже если получит новехонькое сердце? Он не сможет заниматься спортом, ухлестывать за женщинами, получать удовольствие от еды или выпивки. Нет, для старика единственное удовольствие — власть, и что ж тут плохого? Власть можно использовать, чтобы делать добро. А разве он не проявил милосердия к Эрнесту Вейлу, вопреки всем принципам предусмотрительности, вопреки собственным предубеждениям, нажитым за целую жизнь? Разве он не сказал докторам, что он не хочет лишать ребенка или какого-нибудь молодого человека возможности получить новую жизнь благодаря пересадке сердца? Разве это не использование власти ради высших идеалов?

Но он прожил долгую жизнь, имея дело с лицемерием, и теперь распознал его в себе. Он отказался от нового сердца только потому, что условия сделки его не устраивали; это сугубо прагматическое решение. Он предоставил Эрнесту Вейлу проценты, потому что хотел завоевать любовь Клавдии и уважение Молли Фландерс; это просто сентиментальность. Но разве так уж страшно, что он хочет оставить о себе добрую память?

Он был доволен прожитой жизнью. Он самостоятельно выбился из бедняков в богачи, он вознесся над окружающими людьми, он наслаждался всеми прелестями человеческой жизни, любил красивых женщин, жил в роскошных домах, ходил в тончайших шелках. И помогал в создании искусства. Завоевал грандиозное могущество и огромное состояние. И пытался делать добро людям. Вложил десятки миллионов в постройку этой самой больницы. Но более всего он наслаждался борьбой с окружающими людьми. И что ж тут такого? Как же еще можно добиться могущества, позволяющего тебе творить добро? И все-таки даже сейчас он чуточку сожалел о последнем акте милосердия по отношению к Эрнесту Вейлу. Нельзя вот так запросто отдавать кому-либо завоеванное, особенно под угрозой. Но Бобби об этом позаботится. Бобби позаботится обо всем.

Бобби внедрит необходимую легенду для прессы, повествующую об отказе Марриона от пересадки сердца, чтобы это сердце мог получить кто-нибудь помоложе. Бобби вернет все возможные проценты. Бобби избавится от компании его дочери, приносящей «ЛоддСтоун» одни убытки. Бобби примет удар на себя.

Вдали тихонько звякнул колокольчик, а потом послышалось тарахтение факс-аппарата, принимающего биржевые сводки, составленные в Нью-Йорке. Постукивание факса перекликалось с биением угасающего сердца Марриона.

Теперь только правду. Он вволю насладился жизнью. И в конце его предало не тело, а собственный рассудок.

Теперь только правду. Он разочаровался в людях. Он видел слишком много предательств, слишком много жалких слабостей, слишком много жадности к славе и деньгам. Фальши между возлюбленными, мужьями и женами, отцами, сыновьями, матерями, дочерьми. Слава Богу за все фильмы, которые он создал, фильмы, дарившие людям надежду, и слава Богу за его внуков, и слава Богу, что он не увидит, как эти внуки повзрослеют и войдут в человеческое общество!

Тарахтение факса смолкло, и Маррион ощутил трепет собственного сердца. Комнату наполнял предрассветный сумрак. Маррион увидел, как сиделка выключила лампу и захлопнула книгу. Как же одиноко умирать, когда с тобой в комнате всего лишь одна чужая женщина, в то время как тебя любило такое множество красавиц и могущественных людей. Потом сиделка приподняла ему веки, приложила стетоскоп к груди. Огромные двери палаты распахнулись, будто врата античного храма, и Маррион расслышал позвякивание тарелок на подносах с завтраком…

Затем комната наполнилась ярким светом, он ощутил кулаки, бьющие ему в грудь, и принялся ломать голову, зачем это с ним делают. В его сознании возникло облако, наполнившее его туманом. И сквозь этот туман пробивались вопли. В его затуманенном от кислородного голодания мозгу вспыхнула строчка из фильма: «Значит, вот так и умирают боги?»

Он ощутил электрические разряды, удары ладоней, разрез, сделанный для прямого массажа сердца руками.