Читаем Последние месяцы нашей любви полностью

В тот день я решил сделать сюрприз. Купил букет подсолнухов, она их любила, и направился к ней. Постучав и не получив ответа, я открыл дверь и вошёл. Квартира была наполнена музыкой и запахом масляных красок. Я прошёл в комнату и застыл в удивлении. Она сидела за мольбертом, установленным у окна, и творила. Я говорю «творила», потому что не могу назвать это каким-либо другим словом. Я видел, как под её кистью рождались прекрасные затейливые образы, объединяющиеся в единый шедевр. Но я поразился не этому.

Она была абсолютно голой. Но не думаю, что это слово подходил, скорее, обнажённой. В этом не было ни капли пошлости. Она была прекрасна и чиста, её идеальное, забрызганное краской, тело сразило меня, и я стоял, в нерешительности любуясь ею.

И вдруг она закашлялась. Это был тяжёлый надрывистый кашель. Она сотрясалась под его непрерывными ударами и сжималась, как беззащитный ребёнок. Потом она упала на мольберт, и краска размазалась по холсту и по её телу. Я подбежал к ней и схватил за плечи. Она, тяжело дыша, опираясь на меня, залезла на диван.

— Что это было? — воскликнул я, прикрывая её наготу, висевшим рядом халатом.

— Ты… не предупреждал о… своём приходе…

— Что это было?! — закричал я.

— Так… ничего особенного. Болезнь… какая-то. Врачи сказали… ничего особенного.

— Ты уверена?

— Да, абсолютно. Это пройдет, — сказала она, приходя в себя.

— Ты всё-таки скажи мне, если это что-то серьёзное.

— Да, конечно, но ты не бойся, всё в порядке.

Она поднялась и уселась ровно, оперившись на спинку. Я невольно залюбовался ею: её светло-бирюзовые волосы падали на обнажённые плечи, а из под приспустившегося халата выглядывал нежно-розовый сосок.

— Ты узнал мой маленький секрет, — улыбнулась она, — я всегда работаю так. Одежда заглушает зов души, мешает ей вырваться наружу, вылиться на холст. Да, я несколько странная. Я вообще не люблю одежду. Без неё чувствую себя свободнее, ближе к окружающему миру, чувствую некое единение со вселенной. Словно я астероид, движущийся по бескрайним просторам космоса. Мне не нужна одежда, когда я одна. Не смущайся ты так. Ты единственный человек, которому я открыла свои мысли. Раньше я передавала их людям только через свои картины…

— Я хочу тебя сфотографировать, — вдруг произнёс я то, что уже давно не давало мне покоя.

— Сфотографировать? Ещё никто ни разу не отел меня сфотографировать… Ну, разве что только родители в детстве…

— Это очень странно, — улыбнулся я, прочёсывая её легкие, как свежий снег, волосы, — ты невероятно красива.

— Конечно, я согласна. Постой, я только схожу в душ: я вся в краске.

— Нет, не стоит, — удержал я её, — так будет даже лучше, более художественно. Ну-ка, сядь вот так, нет, постой, повернись в эту сторону, — начал распоряжаться я, доставая фотоаппарат.

Я входил в транс. Передо мной находилось самой прекрасное существо в мире, и она позировало мне. Я создавал нечто гениальное, и мне казалось, что аппарат в моих руках превращается в кисть, создавшую все шедевры живописи, кисть, которую держали такие гении как Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, Рафаэль Санти. Я касался кнопки спуска с таким же благоговением, с каким они создавали образ Мадонны. А она лежала совсем нагая, измазанная краской, свесив голову с дивана и закинув ноги на его спинку, а над диваном такая подходящая репродукция «Больших купальщиц» Поля Сезанна. И я понял, что это мой magnum opus, моя «Мона Лиза», цель, ради которой стоило жить все эти годы. Она стала моей музой, посланницей небес, неповторимой и прекрасной хранительницей вдохновения. Эмоции переполняли меня, и я, щёлкая затвором, творил, творил, творил…

Наконец, я опустил аппарат и подошёл к ней. Она встала, коснулась меня и расстегнула мою рубашку, а затем прижалось своей небольшой упругой грудью к моей. Мы слились в единое целое, в едином порыве пускаясь в бесконечный танец любви. Я целовал её соски и подтянутый живот, а она обнимала меня своими нежными руками художника. Я входил в неё и чувствовал, как её энергия пробирается в меня. Мы стали целым и неделимым, как инь и янь. Наш секс не был чем-то пошлым и грязным, он был прекрасен и возвышен. Два человека, которые делятся своими телами друг с другом, что может быть восхитительнее!

А потом мы лежали на полу с закрытыми глазами, держась за руки, а пластинка продолжала вертеться и петь, и вертеться, и петь… И нам было так хорошо и свободно, как никогда раньше. И я до сих пор, когда вспоминаю это чувство нежной любви и безмятежности, замираю в благоговении.

— Поднимемся на крышу, — вдруг предложила она.