Читаем Последние полностью

Наступающие ошибочно расценивали отсутствие агрессии к себе как проявление сочувствия. На самом деле спокойное гостеприимство обитателей трактовых деревень, нанизанных на речные и сухопутные пути Колвинского поречья, объяснялось полной апатией. Какой бы ни называла себя новая власть, она несла нежелательные перемены. Несла большее или меньшее ограбление под разговоры о нуждах фронта и судьбах отечества либо судьбах революции. Во имя светлого будущего либо в целях возврата к прежнему золотому прошлому – хотя куда там, царя-то убили! – ущемлялось, извращалось, делалось почти невыносимым настоящее.

Для крестьянина, меряющего время от весны до весны сезонами заготовок и трат, перспектива мировой пролетарской революции не имела никакого смысла, как и соображения, касающиеся движущих сил революции буржуазной. Второе даже более непонятно, поскольку ни Учредительного собрания, ни закона до сих пор толком так и нет, а лошадь отдай под расписку о мобилизации. У самых хозяйственных за божничкой скопилось по несколько таких расписок. Лошадей уводили как белые, так и красные, а ведь никто еще не разъяснил, чем кончилась война с германцами, на которой зятя (мужа, свата, сына, брата) убили. Кто победил? Какие получены выгоды? За кого сейчас воюем? Одно крестьяне усвоили крепко: власть любого цвета отвечала репрессиями на малейшие проявления нелояльности к ней. Потому свое отношение к представителям власти теперь пуще прежнего надо держать при себе, никак не выказывая. Толстовский принцип непротивления злу был возведен здесь в основной закон жизни. И это несмотря на отсутствие представления о писателе Льве Толстом среди подавляющей массы стихийных непротивленцев. Люди просто хотели жить, хотя бы и сжав зубы, хотя бы и возведя в высшую добродетель терпение, терпение, великое долготерпение. Перетерпеть – вот в чем заключалась тактика большого количества маленьких людей, попавших под колесо революции.

Местность, в которую вступили подразделения 10-го Печорского полка, обладала еще одной редкой особенностью. Каждую зиму здесь по тракту шли санные караваны с товарами, что скопились на складах чердынских купцов. Купцы летом завозили товар водным путем вверх по Колве, Вишере, Каме и Волге чуть ли не с Каспия, чтобы переправить его на Печору, Вычегду и до самого Архангельска. Трактовые деревни имели постоялые дворы для приема перевозчиков, которых называли не иначе как заморозчиками, поскольку те возили замороженный товар по замороженной дороге. На самом длинном перегоне между Петрецово и Якшой стояли три казенные станции, содержавшиеся за счет Троицко-Печорского и Чердынского земств. На содержание тракта ежегодно требовалось порядка семи тысяч рублей с той и с другой стороны. Траты окупались. Порожняком тут подводы не гоняли. Ехали чердынские перевозчики-заморозчики на север с купеческими грузами, обратно же, навстречу, везли с Печоры пушнину, рыбу, икру тем же купцам в Чердынь. А те копили товар всю зиму, чтобы, когда вскроются реки, сплавить караваны барок вниз по Колве, Вишере и Каме до Волги, до Нижегородской ярмарки. Барки там же и оставляли – продавали в основном на дрова.

Каждый год требовались купцам новые барки. Чердынские крестьяне зимой не сидели при лучине по избам, а стучали топорами – валили строевой лес, колотили и смолили барки либо нанимались в караван перевозчиками-заморозчиками. В этом суровом краю с коротким неласковым летом, с тощими пашнями, дающими незавидный урожай, люди жили справно. Кормила их не столько земля, сколько проложенная по земле торговая дорога, ремесло и удача. Удача нужна была каждому: и лесорубу – не встретить в зимнем лесу медведя-шатуна, и корабелу – не ошибиться в расчетах, и перевозчику – крепко удержать вожжи, сохранить в долгом переходе лошадь и себя в здравии. А потому обитатели Чердынского уезда сильно уповали на Бога, молились истово и храмы в селах ставили каменные, нанимая лучших архитекторов из губернии, а то и выписывая из самого Санкт-Петербурга.

Говорили еще на Якше люди – Артур слышал, не поверил, а все же заинтересовался – о чудесной Никольской церкви в Ныробе, будто бы возведенной за одну ночь немыми зодчими еще в начале XVII века. Говорили о странной росписи в дальнем приделе, об изображении святого Христофора Псеглавца, лик которого запрещен к изображению теперь в православных храмах. А еще будто бы в Ныробе хранятся чудотворные вериги мученика Михаила Романова, похороненного возле той церкви.