И тут Порфиров услышал жалобное, с присвистом, шиканье крыльев – пара чирков снялась с соседнего озерка и потянула низом навстречу солнцу. Птицы растворились в лучах, казались светящимися пятнами, и Лешка выстрелил почти наугад. Когда проморгался, смахивая выступившие от напряжения слезы, чирков уже не было.

Чертова крыса! Был бы еще патрон, всадил бы в облезлую гадину, чтобы размазалась по дну. Но стрелять больше нечем, поэтому закинул ружье на плечо и пошел напрямую, по топким местам, на дым костра.

Тюхнин и Гилевич пыхтели «Беломором» и поплевывали в огонь. Гришка снисходительной улыбкой отпраздновал промахи дружка, принялся подгребать жар толстой веткой. Костер постреливал, отбрасывая красные искры. В центре его лежал большой ком глины, которой была обмазана утка. Лешка прислонил ружье к дереву, опустился на траву. Прямо перед глазами, колеблясь в струях нагретого воздуха, оказались мокрые между ног и на заду штаны Гришки, сидевшего на корточках. Угостившись у Гилевича папиросой, прикурил от вынутой из костра веточки и нерешительно, с заискиванием попросил:

– Вовчик, дай патрон.

– Не-а.

– Не даст, просил уже, – подтвердил Тюхнин.

Алексей раздраженно сплюнул и уставился на огонь. От костра шелдразнящий аромат мяса. Чтобы перебить его, заглушить голод, курили почти без перерыва, до тошноты. Где-то на лугу призывно крякнуло, но никто даже не посмотрел в ту сторону. Они таращились на комок глины, нехотя перекидывались ничего не значащими фразами и часто сплевывали кислую от курева слюну. Это напомнило Лешке виденную ранней весной кошачью свадьбу: молодая кошечка, забравшись на дерево, жалобно мяукала, а пятеро матерых котов окружили его и смотрели на нее с вроде бы безразличными мордами. Страстное их желаие выдавала потеря осторожности: подпустили человека на удар.

– Ну, чего – может, хватит? – не выдержал Лешка.

– Рано. – Тюхнин потыкал комок палкой. Обугленный конец ее крошился, упираясь в затвердевшую, потресканную, похожую на скорлупу грецкого ореха глину. – А может, и готова… А-а, спеклась уже! – не утерпел и Гришка.

Палка смела угольки с глины, вытолкала комок из костра. Глиняный панцирь отдирали с перьями и шкурой, обнажая влажное серо-красное мясо.

– Мне две ножки: я убил. – Гришка отрезал перочинным ножом с разболтанным лезвием нижнюю часть утки, разделил пополам верхнюю.

Порфиров и Гилевич, выхватывая пальцами горячее мясо из похожих на корытца обломков панциря, быстро справились со своими долями и смотрели, как ест Тюхнин. Тот жевал медленно, хрустел косточками, громко чавкал и размазывал рукой стекший на подбородок жир и слизывал его с грязных пальцев. Лешка отвернулся, потому что голод мучил сильнее, чем когда ждал. Он попросил у Вовки папиросу. Закурили. Гилевич пыхнул пару раз и, загнав папиросу в угол приоткрытого рта, прислушался.

– Чего там?

– Дятел, – ответил Гилевич, выплюнув папиросу, и проверил пробор на голове, будто от этого зависела меткость.

Птица сидела на высокой сущине, темное с белыми полосками и красной головкой тельце выделялось на бледно-желтом стволе. Длинный клюв очередями сообщал о занятости дятла. Заряд дроби размазал красную головку по стволу, сорвал клочки сухой коры и желтое облачко трухи.

– Все, теперь можно идти домой, – произнес Тюхнин, поднимая безголовую тушку. Показал ее стрелку, сыто отрыгнул и добавил: – Поохотились на славу, гы-гы!..

Порфиров отвернулся, чтобы не видеть тщедушное тельце в жирной, грязной пятерне.

Глава вторая

Картошка гулко рассыпалась по брезенту. Сегодня крупной привез: работали на хорошем поле. Не забыть бы перенести ее, когда подсохнет, в погреб. В загончике хрюкнула свинья, в щель протиснулся пятачок, с шумом втягивающий воздух. Тоже жрать хочет – наверное, мать не покормила. Лешка кинул свинье несколько картофелин, вышел из сарая.

Мать с Андреем на руках стояла на крыльце. Младший брат кривил беззубый рот в плаче.

– Где ты шляешься, скотина?! Сколько тебя можно ждать?!

Лешка молча зашел в дом.

– Я жду его, жду, тут еще этот – когда ты заткнешься, скотина?! – Она затрясла ребенка на руках. – Аа-а-аа-а…

Алексей зашел в кухню, сказал:

– Есть хочу.

– Картошка на печке. Сала отрежь… Аа-а-аа-а… Картошки привез?

– Да, – ответил он, нарезая желтое, с запахом истлевших тряпок сало.

– Отца нигде не видел?

Лешка видел его часа два назад, тот выходил с мужиками из магазина, несли водку и вино.

– Нет.

– Пьет, скотина; получка сегодня, – догадалась мать. – Ешь быстрей и иди ищи его, деньги забери, а то обворуют пьяного. – Аа-а-аа-а… – Она пошла в спальню, слышно было, как положила Андрея в люльку.