Читаем Последнее танго полностью

Мне давал частные уроки по французскому языку российский эмигрант, твой приятель князь Константин Константинович Романов, высокий, худощавый, в очках с тоненькой золотой оправой. Ты открывал Романову дверь и сообщал очень торжественно: «Явились князь Романов!» – и уже по-домашнему тепло обнимал его. Ты обращался к нему по имени, просто «Костя, дорогой, мы тебе рады».

Мне очень многое дало это общение, но, кажется, уроки Романова со мной были формальностью, которая позволяла тебе финансово поддерживать князя. Константин Константинович держался всегда очень достойно и просто так от тебя не взял бы денег, а за работу, грех не взять. Вы с ним были давно знакомы, он тебе иногда аккомпанировал в концертах. Ты хранил афишу концерта русской и цыганской песни, который прошел в Бухаресте в марте 1935 года. В программе было много имен: Бабич, Изар, Ипсиланти, Грозовская и другие тогда неизвестные мне артисты. А в конце списка было указано: «…У рояля Константин Романов». Я рассматривала ту афишу как всегда под твой комментарий:

– Это все бессарабцы, переехавшие в Бухарест. Мы устраивали такие концерты больше для себя, а публика собиралась иностранная. Любят во всем мире наши песни. Очень хорошие певцы Бабич, Изар, Грозовская… А какой музыкант Жорж Ипсиланти! И наш с тобой князь, конечно, играл божественно.

Когда Романов приходил, ему подавали рюмочку водки с легкой закуской. Он выпивал, выкуривал сигару. Французский у меня шел туго, в отличие от румынского, который я и без педагога быстро выучила. Дело в том, что Романов учил меня языку всерьез – с грамматикой, с чтением и переводом классических произведений. А румынский я осваивала на практике. Очень скоро я спокойно объяснялась на румынском и свободно читала без словаря. Французский нравился, но разговорной легкости я так и не достигла.

Иногда Романов приглашал меня за рояль, и мы играли в четыре руки пьесы Калиникова по нотам, им подаренным. Романов напоминал мне мою первую учительницу музыки – «обедневшую аристократку». Ткань костюма чуть лоснится от старости, но умение держать спину, говорить, манеры с возрастом стали лишь изящнее и тоньше: таким человек родился, таким он будет в любом обществе. Константин Константинович давал мне уроки «высшего света»: учил ходить, говорить, сидеть, есть. Было одно удовольствие наблюдать за ним, слушать его. Удивительно, но ты вписывался в любое общество, никому никогда не подыгрывая: с аристократами – аристократ, с крестьянами – крестьянин. Скажем, если Романов призывал меня не забывать «держать спину», то ты говорил: «Держи фасон!» И это не звучало вульгарно. В простоте твоих манер главное было – естественность и деликатность.

Это очень ценила бухарестская знать. Ты был знаком с графиней Бенкендорф. Вы были с ней даже дружны, часто общались. О тебе часто говорят: «Любитель женщин!» Да, это так, но интонация иной должна быть: любитель, но не бабник. Ты жалел женщин, а значит, понимал, сочувствовал. Общаясь с тобой, слушая тебя, женщины становились счастливее. Как я их понимаю! Вот и графиня часто приглашала нас к себе в загородный дом. Не с гитарой, не петь и развлекать приглашенных, а в гости. Усадьба у графини была огромная, красивые ухоженные аллеи в саду. Дом тоже производил впечатление приятное. Там жили необедневшие аристократы.

Мы часто бывали у Нямы Садогурского, он был известным скорняком не только в Бухаресте. От Садогурского мы получили в подарок миниатюрного щенка-самочку какой-то японской породы. Мы назвали ее Жужу. Она тебя очень любила, была к тебе привязана. И сам хозяин Садогурский к тебе благоволил. С ним ты вел долгие беседы о жизни, людях, книгах. Ты очень доверял этому человеку, мог подолгу рассказывать ему обо мне, моих успехах, о наших с тобой мамах, своих сестрах, их проблемах, болячках, о знакомых, прочитанных книгах, выставках, даже о политике. Он слушал тебя не перебивая, если чувствовал, что тебе нужно выговориться. Но порой слова тебе не давал сказать, сам говорил, говорил. В таких случаях ты замечал: «Ну, поплыли. Сегодня Няма больной, а я доктор».

Как-то Садогурский устроил потеху, рассказав, как жены наших советских военных, появившись на улицах Бухареста, пытались установить в моде новые «течения». Няма изображал, как эти дамы гордо шествуют по главной улице Бухареста в ночных рубашках и пижамах, а румыны смотрят им вслед и недоумевают, ведь их жены в таком наряде только в спальне ходят. Что на меня нашло, не знаю, но я стала перечислять, сколько достоинств у моей страны:

– А мы, мы… мы танки делаем самые быстрые, я вам говорю, и скрипачи у нас лучшие. Не знаю, что смешного? Оделись не так… Зато наши женщины самые красивые!