Читаем Последнее танго полностью

Закутала… И пурпур, точно кровь,

Стекает вниз по бронзовому телу…

От Екатерининской площади мы выезжаем на Екатерининскую улицу, которая упирается в Привоз. Да-да, тот самый, знаменитый. Ты попросил у Евдокима его кепочку, натянул ее на глаза и пошел в народ. В войну Привоз стал оживленнее. В первые дни все торговые точки долго были закрыты-заколочены. Так смешно было наблюдать за тобой, когда ты приценивался к шубке, сервизу, картине местного живописца. Тебе не нужны были эти вещи, просто игра захватила. Кепочка не спасла – тебя узнали. Впрочем, ты ждал этого. Когда тебя попросили спеть, гитара оказалась «в кустах» – у Евдокима. Кепочку ему вернул, гитару получил. Импровизированный концерт по заявкам грозил затянуться, народ уже танцевать пошел. Пришлось подключать тяжелую артиллерию – Евдокима, он призвал тебя к порядку, мол, лошадка устала, пора и честь знать.

Мы вернулись на площадь, оттуда к Сабанееву мосту. Зашли в консерваторию. Здесь мне удалось тебя удивить – узнавали уже меня. Занятия в консерватории возобновились. У входа дежурила баба Люся. Расцеловала меня, маме привет передала и, конечно, пропустила нас в здание. Один свободный класс с роялем мы нашли. Теперь ты слушал меня. Ты знаешь, я больше никогда так не играла. Ты угадал Шопена с первых аккордов. Потом Моцарта, Грига. Сказать не решилась, но подумала: ты же не учился, поешь эстраду, откуда так хорошо знаешь классику? А ты, видимо, подумал: студентка, а как играет хорошо. Я и правда хорошо играла. В класс заглянула Чегодаева:

– Верочка, вы? Очень прилично играли, но…

Она сделала мне пару замечаний по игре, потом я познакомила вас. Мой педагог сказала, что на следующей неделе ждет меня. На эти занятия мы ходили вместе с тобой. Ты ждал меня по два-три часа.

Тогда ты сказал Чегодаевой:

– Профессор, должен признать, замечания ваши справедливы, но сейчас Верочка устала.

Чегодаева у нас считалась самым строгим педагогом. Меня смутило твое заступничество. Боялась, что она нас с лестницы спустит обоих. А Чегодаева улыбнулась:

– Вот и берегите ее. А я буду с ней помягче.

Ты подчинял людей мгновенно, или нет, точнее – располагал.

И вот мы опять возвращаемся к площади, оттуда – к морю. В Одессе улицы начинаются от моря. Так удобно. Евдокима мы отпустили, гитару ты попросил отвезти к нам домой, уточнив, не возражаю ли я. Нет, я была не против. Сколько тебя помню, ты умудрялся рассчитываться незаметно, да и не только для меня. И с Евдокимом ты рассчитался. Когда, я не видела, но по кивкам кучера поняла, что он остался доволен. Когда дрожки отъезжали, ты спросил:

– Петь любишь, Евдоким? Хорошо поешь!

– Люблю, но тебе, хозяин, пел, чтобы завидовали.

Ты рассмеялся:

– Кто и кому?

– Все и мне. Скажу, что Лещенко возил, – никто не удивится и не позавидует. А когда скажу, что я три часа пел Лещенко и он слушал и подпевал, то Кузьма и Саня неделю пить будут с горя.

Мы часто вспоминали с тобой Евдокима, его песни, его кепочку. А тогда мы помахали ему вслед, и пошли к морю.

Я терялась в твоем присутствии. В голову приходили какие-то детские вопросы:

– Наше море лучше?

А ты серьезно отвечал:

– Нет, другое море тоже расчудесное, просто человек с годами любит пить только из своей чашки, дом свой по-другому чувствует. Молодость любит иначе – легко.

И я легко любила. Себя в твоей любви. И главным для меня было не разочаровать тебя и удивлять, удивлять, удивлять. И я была счастлива, что ты нашел меня и пришел ко мне, и вот мы с тобой гуляем, и ты смотришь на меня так, что дух захватывает и сердечко чаще начинает стучать. Одно меня угнетало – есть ли у нас «завтра»? Там, у моря не удержалась, спросила:

– А вы женаты?

И услышала спокойное:

– Да, женат. И сын есть, ровесник твоего брата Толечки.

– Ну, не знаю, а как же я?

– Тебя я встретил и буду с тобой, пока нужен тебе.

Подружки рассказывали, как у них влюбленные объяснения происходили. Со словами красивыми, вздохами, ахами, а по тебе не понять. Хотя, конечно, я все поняла без слов еще на репетиции, когда наши взгляды встретились. Я тогда сразу поняла, что мы будем вместе. Поэтому для меня так важно было знать о тебе, о твоей семье.

– Верочка, мы с женой уже говорили о разводе. Не складывается у нас семейная картинка, развалилась. Сын страдает. Мы сначала врозь думать стали, потом жить, а теперь осталось штамп о разводе поставить да имущество ей с Игорем отписать. Вот этим сейчас занимаюсь. Мне жаль, что так получилось, но вместе муки сильнее. Жени – прекрасная женщина, да оказалось, что только в танце мы друг друга понимали. Я очень хочу, чтобы она была счастлива, думаю, ей еще повезет. А сын был и останется моим. Я очень его люблю. И без внимания своего не оставлю.