Читаем Последнее танго полностью

Вотрин подхватил мой аккордеон и пошел на сцену, я за ним. Смотрю, ты вернулся на сцену, идешь ко мне. Вот тут ноженьки мои подкосились, коленки ходуном заходили. Ты подошел, поцеловал мне руку. Бывало, мне крепко жали руку, но никогда не целовали. Ох, сердечко мое бедное! Я боялась, что оно выскочит сейчас прямехонько к ногам моего кумира. Да, в эту минуту я знала: чтобы ни случилось – я твоя навеки. Услышала как с другой планеты:

– Я знаю, что вас зовут Вера, что вы поете. Так?

Памятуя напутствия Вотрина, уверенно отвечаю:

– Да, я певица.

Ты улыбаешься. Взгляд ободряющий, ласковый. Я смотрела на кумира не страны, а всего мира и не верила, что он разговаривает со мной. Ты стал расспрашивать меня: о консерватории, что и на чем играю, что пою. Я онемела поначалу, за меня отвечал Володя. Ту т студенты подошли к сцене, стали вносить уточнения. Я получалась такой замечательной, что готова была сбежать со сцены, куда-нибудь забиться, спрятаться. Было неловко перед тобой, а ты улыбался, слушал. Опять ко мне обратился и уж очень красиво попросил меня: «Не могли бы вы что-нибудь показать из вашего репертуара? Окажите любезность».

Кто Ты и кто я? Как говорят в Одессе, две большие разницы, а Ты просишь меня соблаговолить что-нибудь исполнить.

Не знаю, чувствовал ли ты, но я рядом с тобой всегда терялась. Вспомни, мы уже были вместе, выступали дуэтом, а журналисты в статьях о наших концертах всегда отмечали: «на сцену робко вышла» или: «появилась застенчивая певица». Ты не подавлял меня, давал мне возможность проявить себя, не заслонял, напротив, ты пытался меня всегда поставить выше себя, хвалил, говорил о моем блестящем будущем. А я все равно робела.

В тот день мне трудно было сладить с волнением. Но вспомнила Володино предупреждение, что ты не любишь ломак, и решилась:

– Я исполню песню «Мама» Модеста Табачникова, у нас есть такой композитор. – Кажется, я перестаралась со своим независимым тоном.

Ты в ответ:

– Я знаю такого композитора. Слушаю вас.

Вотрин тут же с аккордеоном подошел, помог его на меня водрузить. Шепнул, чтобы не волновалась. Не знаю, как я пела, как играла, но когда закончила, услышала хлопки в зале, а на тебя взглянуть боялась. Почувствовала, что ты рядом, помогаешь мне снять аккордеон, потом целуешь меня в щеку. У тебя мокрые щеки. Это слезы? Не мне, маме моей ты потом признался, что не мог сдержать слез, когда я пела «Маму».

Позже музыканты рассказывали, что тоже видели слезы в твоих глазах, когда я пела. Теперь верю. Ты очень любил эту песню. Часто просил меня спеть «Маму» и в наши концертные программы всегда включал. Это был мой сольный номер. Были и другие, когда я одна оставалась на сцене. Ты объявлял и уходил переодеваться, но на «Маму» ты оставался и слушал за кулисами. Что значила для тебя эта песня, ты признался лишь в песне «Веронька» и еще раз, однажды в Синае, после моего исполнения «Синего платочка». Меня долго не отпускали зрители. Тебя нет рядом, а я не знаю, как быть. Решила действовать по твоей подсказке. Ты не раз говорил мне: «Не повторяй то же произведение, если зрители просят. Всегда держи в запасе песню, которая беспроигрышна». Я и спела на бис «Маму». Когда ушла со сцены, за кулисами попала в твои объятия. Услышала: «Горжусь тобой!»

Честно, тогда я растерялась, стала лопотать что-то про ошибки, что темп не тот, что аккордеон не так звучал. Ты слушал, улыбался, но больше ничего не сказал. На том комплименты иссякли. Да и такие твои порывы к комплиментам причислять просто грешно. Ведь столько лет прошло, но когда я пою «Маму» или просто мурлыкаю мелодию, я вспоминаю твое лицо и те твои слова. Спасибо Табачникову, его песня прошла через всю мою жизнь, спасала, поддерживала, напоминала о моих лучших днях. Пусть с большой сцены Табачникова прославляли другие певцы, я же самая верная, преданная и благодарная поклонница «Мамы». И первый день моего знакомства с тобой знаменуется этой песней.

В 1942 году, когда Селявину все же удалось добиться для тебя разрешения приехать, тебе выставили единственное условие: в концерте должны прозвучать румынские и немецкие песни. На румынские ты согласился, на немецкие нет. Румыны, выдававшие разрешение, закрыли на это глаза и в официальной разрешительной бумаге оставили добро на въезд только «при наличии в программе румынских песен».