Читаем После заката полностью

После Гардинера Мэнская автострада снова становится бесплатной и тянется на триста миль по сущему захолустью: лесам и полям, на которых стоят одинокие трейлеры со спутниковой тарелкой на крыше и грузовиком на блоках. Если не считать летний сезон, путешественников раз-два и обчелся, каждая машина превращается в маленькую планету среди бескрайней пустоты космоса. У Монетта возникла другая ассоциация (вероятно, под влиянием медали святого Христофора, подаренной Барб в далекие времена мира и спокойствия): он словно попал в исповедальню на колесах. Подобно большинству исповедующихся, к главному он приближался издалека и постепенно.

— Я женат, — начал он. — Мне пятьдесят пять, супруге пятьдесят четыре.

Под шорох «дворников» он обдумал сказанное.

— Пятьдесят четыре, Барбаре пятьдесят четыре! Мы женаты уже двадцать шесть лет и имеем одну дочь, замечательную Келси Энн. Она заканчивает «Кейс вестерн резерв», но я не представляю, каким образом оплачу последний год обучения, ведь две недели назад моя жена нежданно-негаданно съехала с катушек и превратилась в настоящую фурию. Оказалось, у нее бойфренд, они вместе уже целых два года. Этот тип учитель — ну, разумеется, кем еще ему быть?! — но Барб зовет его Ковбой Боб. Я-то думал, моя благоверная проводила свободное время в литературном кружке или на заседаниях Кооперативной службы пропаганды и внедрения,[52] а она хлестала текилу и плясала с мерзавцем Ковбоем!

Комедия, самая настоящая комедия в лучших традициях телесериалов, только глаза Монетга — сухие, как и должно мужчине — саднило, словно при сильном поллинозе. Попутчик сидел, повернувшись к окну, а теперь еще лбом к стеклу прислонился. Он наверняка спал. Почти наверняка.

Прежде Монетт не говорил об измене жены вслух. Келси по-прежнему ничего не знала, только разве теперь ее удержишь в блаженном неведении? Вокруг Барб стремительно сгущались тучи — перед отъездом Монетту звонили три журналиста, хотя ничего конкретного в СМИ еще не просочилось. Скоро ситуация изменится, но Монетт решил, пока возможно, отвечать на все вопросы «Извините, без комментариев», в основном чтобы пощадить собственную психику. Однако сейчас он трещал без умолку, и это приносило колоссальное облегчение, совсем как пение в душе. Ну или как обильная рвота.

— У меня постоянно вертится в голове, что ей пятьдесят четыре, — признался Монетт. — Другими словами, роман с Ковбоем, которого по-настоящему зовут Роберт Яндовски — черт, ну и имя! — она закрутила в пятьдесят два. В пятьдесят два года! По-моему, это возраст мудрых: женщине следует начисто забыть о грехах юности и взяться за ум, верно, дружище? Бифокальные очки, удаленный желчный пузырь, а она трахается с Яндовски в «Гроув-мотеле», где они вместе обосновались! Я купил ей уютный дом в Бакстоне с гаражом на две машины, взял напрокат «ауди», а она послала все к черту ради того, чтобы по четвергам напиваться в баре и до зари — ну или сколько силы позволяют! — трахаться с мерзавцем Ковбоем! В пятьдесят четыре года! А этому секс-гиганту целых шестьдесят!

Словно со стороны услышав свою болтовню, Монетт велел себе прекратить. Попутчик, однако, не пошевелился, лишь плотнее закутался в полупальто и опустил голову. Монетт понял: можно не прекращать. Он в машине, едет по межштатному шоссе № 95 западнее Огасты, его попутчик глухонемой — почему бы не болтать, раз хочется?

И он болтал.

— Барб во всем призналась. Ни капли бравады, но и ни капли стыда — она была спокойна, может, чуть подавлена. Думаю, она до сих пор не рассталась с иллюзиями. Сказала, отчасти вина на мне… К чему отрицать, я вечно в разъездах, за год по триста дней дома отсутствую. Барб постоянно одна, наша единственная дочка окончила школу, оперилась и вылетела из гнезда. Короче, и Ковбой Боб, и остальное на моей совести.

В висках застучало, нос забился, и Монетт чихнул так, что перед глазами появились черные точки. Носу, увы, не полегчало, зато полегчало голове. Оказывается, попутчик — это здорово! Конечно, можно болтать и в пустой машине, только ведь…

5

— Только ведь это не одно и то же, — сказал Монетт расплывчатой фигуре за непрозрачной сеткой, затем посмотрел прямо перед собой и глаза уперлись в текст на карточке: «ПОТОМУ ЧТО ВСЕ СОГРЕШИЛИ И ЛИШЕНЫ СЛАВЫ БОЖИЕЙ». — Понимаете, отче?

— Разумеется, понимаю! — бодро отозвался священник. — Сын мой, хоть вера твоя и съежилась до размера медали святого Христофора, фактически превратившись в суеверие, такие вопросы задавать не следует. Исповедь — благо для грешной души, в этом мы убеждаемся уже две тысячи лет.

Когда-то медаль святого Христофора висела под зеркалом заднего обзора, а теперь Монетт носил ее с собой. Возможно, дело было в суеверии, но с этой медалью он проехал сотни тысяч миль по ужаснейшей непогоде и ни разу даже крыло не помял.

— Что еще натворила твоя жена? Помимо греховной близости с Ковбоем Бобом?

К своему удивлению, Монетт рассмеялся, а по другую сторону перегородки засмеялся священник, только смех звучал по-разному: если священник развлекался, то Монетт отчаянно боролся с безумием.