В. Войнович: — Максимову о Рыбакове я рассказывал. Сам я не собирался об этом писать, но и хранить тайну тоже никому не обещал. Между прочим, в описываемые времена мы с Рыбаковым были вроде как бы приятели. Иногда он мне даже в чем-то помогал, и я это тоже помню. Он и другим людям помогал, и вообще я вовсе не считаю его негодяев. Но что было, то было. Когда заварилась эта каша с журналом «Грани», я вдруг узнаю, что моя рукопись дана на прочтение Рыбакову. Я даже воспрянул духом, ну, думаю, Рыбаков прочтет, позвонит, мы встретимся, обсудим какой-нибудь выход из положения. Но он не позвонил, и встретились мы только на закрытом заседании секретариата. И никто там меня не защищал. Меня не исключили, потому что не было указания. Указание было проработать и дать строгий выговор с последним предупреждением. А что выговор сопровождается другими репрессивными санкциями — непечатанием и лишением куска хлеба, об этом стоит ли говорить? Решение на секретариате было принято единогласно. Возражавших и воздержавшихся не было. Все меня обвиняли кто во что горазд. Речь Рыбакова я помню почти дословно. Он сказал, что у нас (это у нас-то!) критиковать можно что угодно и кого угодно, но есть один герой, которого критиковать нельзя. — это народ. Критиковать народ не позволяли себе (неужто не позволяли?) даже такие гиганты, как Салтыков-Щедрин и Гоголь. Теперь Рыбаков говорит, что ему «Чонкин» искренне не понравился. Охотно верю. Тем, кто выступал против Пастернака, «Доктор Живаго», может быть, тоже не нравился.

Я философию, которую проповедует сейчас Рыбаков, смолоду не принимал. В моей давней повести «Два товарища» бандиты нападают на двух близких друзей и заставляют одного бить другого. Тот сначала сопротивляется, потом подчиняется и даже входит в раж. А спустя несколько лет говорит: «Они бы тебя били сильнее».

Между прочим, некоторые говорят: ах, ах. как нехорошо — «левые» ссорятся, «правые» радуются, сейчас это все вспоминать не время. А я с этим не согласен. Для правды никогда не подходящего времени не бывает, говорить ее нужно всегда. В свое время, когда некоторые «левые» участвовали в расправах над Пастернаком, Солженицыным. Галичем, Максимовым, Чуковской, Аксеновым и другими, «правые» радовались не хуже, чем сейчас. Впрочем, объективности ради замечу, что я лично «правым» противникам Рыбакова не много радости доставляю, что ими и отмечается в их желто-коричневых органах печати. Что же касается всяких призывов к покаянию, то я к ним не присоединяюсь. Искреннего покаяния нельзя достичь внешним давлением, а неискреннему — грош цена. Борис Слуцкий участвовал в травле Пастернака, а потом (хотя ему искренне стихи Пастернака не нравились) всю ж-изнь мучился и умер (так я считаю) от угрызений совести. Никто его не мог приговорить к большему наказанию. А Владимир Солоухин сделал то же самое и сам себе тоже великодушно простил. И не теряет ни бодрости духа, ни аппетита. Если нет раскаяния в душе, тут уж ничего не поделаешь…

Приношу извинения А. Рыбакову и В. Войновичу за использование их опубликованных материалов по поводу неожиданно возникшей полемики. Этим я никоим образом не хотел увеличивать объем своей книги (интервью с русскими за рубежом у меня хватит еще не на одну книгу), но мне кажется, что в позиции известных писателей на предмет того, кто как себя вел «тогда», должны быть поставлены все точки над і.

ЗОЛОТЫЕ ПЛОДЫ ОДИНОЧЕСТВА?..

Один из трех разговоров с Натали Саррот

Маленькая сухонькая женщина, открывшая мне дверь, уверенно протянула руку: «Раздевайтесь, а пальто бросайте прямо сюда», — указала она на кушетку. Короткая стрижка. Седые волосы. Твердая, немного мужская походка. Тихий голос, медленный говор. Вдоль длинного коридора стол с ее книгами. Потом, после разговора, я получу в подарок последние издания Натали Саррот, Натальи Ильиничны Черняк, известнейшей французской писательницы русского происхождения. Живого классика.