Читаем После измены полностью

Да что нам мериться? Думаю, что и вы свое отстрадали и отплакали. Не то чтобы мне вас жаль – нет, нет. Я не так гуманна. Просто я знаю, что в ваши годы у страданий другая цена и другой накал. Уж поверьте! Надеюсь, что вы утешились. Надеюсь, что скоро. При ваших-то данных! Сам бог велел! Да и в вашу копилку звякнул пятачок – козлотоны мужики, козлотоны! Светка Горб знает, почем фунт изюма!

* * *

На выходные с ужасом жду наплыва родни. Стыдно признаться, но так хочется остаться с мужем наедине. Сдаю позиции, сдаю!

Измучилась просто, вот и все!

Получилось, как просила: мама с Галкой поехали в Дорохово, дочка со своим Эдиком – к его родне. Я испугалась: все как-то затянулось и растянулось. Что-то надо менять. А я боюсь! И еще – не очень хочу. А он как-то странно на меня смотрит. Или мне кажется? Не думаю, что я так желанна. Не обольщаюсь. Просто, если это произойдет, все встанет на свои места. Или – наоборот. Вот поэтому и боюсь, наверное. И еще – стесняюсь. И его, и себя.

Решили поехать на озеро – жарко. У нас есть свое место, почти безлюдное. Правда, доехать туда сложновато – лесная дорога, узкая и колдобистая.

Я осторожно сняла сарафан. Поняла, что очень стесняюсь. Все про себя знаю – про вены на ногах, про целлюлит на бедрах, про все, одним словом. Раньше – смешно даже говорить – я не стеснялась его. Кого? Собственного родного мужа? Бред, ей-богу! А сейчас! Кто он мне? Родной и собственный? Вот нет у меня такого ощущения, нет!

Как там у Бунина? Мужчина если любит, то любит всю женщину! Со всеми ее истериками и толстыми ляжками!

Спасибо за поддержку, дорогой Иван Алексеевич! Надежду, так сказать, подарили!

Вода – парное молоко. Я осторожно вхожу в озеро. Леня – решительный наш – влетает стремительно, пулей. Совсем как мальчик. Плывет кролем, красиво и четко. Он плывет, а я, дура, любуюсь. Резво вбегаю в воду. Я тоже молодуха, пусть знает! Правда, плыву вдоль берега – боюсь глубины. Трусиха – вот как меня зовут. Всего боюсь, всего. Вот подплыть бы сейчас к нему, обнять, похихикать, повиснуть на шее. Сплошная романтика. Как в молодости резвились на море.

И сладким кажется на берегу поцелуй соленых губ…

Вылезла из воды, мокрая курица. Ну, не способна я на такое, не способна. Не могу себя заставить, не могу притвориться. Все женщины – актрисы? Нет, не все. Я – точно нет. И это еще один мой минус.

Мы сидим на траве, и я смотрю на его профиль. И больше всего на свете хочу, чтобы он меня обнял.

Бойся своих желаний!

Вот и боюсь.

Трусиха, неврастеничка, прямая, как палка. Негибкая и неумная. И все это – я.

Едем в машине и молчим. Но молчим как-то по-хорошему, не тревожно. Как умели молчать когда-то. Вдруг он говорит:

– А махнем на море, Ириш!

«Ириш» – так он меня давно не называл. Вернее, так он меня называл тогда, в той жизни. До того, как чудовищно и безжалостно она переменилась. Я вздрагиваю и молчу. А он продолжает:

– А давай на Ситию! Помнишь, как нам она понравилась!

Я помню. Я все помню. Как нам было там хорошо, как спокойно. Ничто не предвещало, ничто. Тихое место, крошечный, в шесть номеров, отельчик, уютный и совсем не пафосный. Белые круглобокие домики с голубыми крышами. Дивная еда – рыба, еще два часа назад плававшая в море, помидоры, сыр, темное, почти малахитовое оливковое масло. И хлеб – горячий, ноздреватый, с хрусткой и румяной корочкой. Мы отрывали крупные ломти руками и макали его в подсоленное масло. И еще перламутровый чеснок и блестящие, слегка помятые пряные маслины. И молодое, совсем некрепкое розовое вино. Пили его на террасе, у моря. Море было нереального бирюзового цвета. Смотреть на него можно было часами. Оно завораживало и успокаивало. Улочки, узкие, мощенные и извилистые, вели на маленькую центральную площадь с белой церковкой и старинным кладбищем на задворках. Кипарисы охраняли кладбищенскую тишину. Впрочем, там везде было негромко. Туристов совсем мало – место скучное, не очень тусовочное. А мы наслаждались! Спали с открытым балконом, слушали шепот волн. И белые полотняные занавески отводил теплый ночной ветерок.

Мы тогда были абсолютно по-детски, дурашливо счастливы.

И ничего не предвещало беды!

А все случилось через полгода после нашего возвращения!

И жизнь разделилась на «до» и «после».

Я молчу. Молчу, как истукан. Он поворачивает голову и вопросительно смотрит. До него ничего не доходит. Ничего! Он не понимает, о чем я думаю. Правильно. Молодец. Он прожил ту жизнь и пережил ее. Он ее просто зачеркнул. Проехал… Иначе – нельзя. Не спастись и не выжить. Он это понимает. Он умный. Он продолжает жизнь. А я – дура. Я – помню.

Я забываю и помню. Вернее, пытаюсь забыть. Изо всех сил пытаюсь. Правда, получается плохо.

Я тоже хочу продолжать жить! И дышать полной грудью! Очень хочу, честно. И молчу. Потому, что мне очень тяжело, очень трудно подхватить его радостное: «А давай!»

«Скидавай», – как говорила наша дачная хозяйка баба Люба в моем далеком детстве.

Как говорится – «проехали»? Вот именно – проехали. Вернее, он проехал. А я еще еду. В холодном и темном вагоне. И до остановки моей совсем не близко.