Читаем После Апокалипсиса полностью

— Ты поешь не для нас, — сказал высокий кэлпи, — барды поют для всех. Они поют о храбрости врагов — и мы чтим врагов. Они поют о трусости друзей — и друзья становятся храбрее. Бард не оружие в руке воина. Бард — зеркало, в котором мы видим себя. Ты поможешь нам стать лучше.

— Я не буду помогать вам! Никогда!

Фома вскочил и, оступаясь на песчаных осыпях, бросился к воде. Холодный песок налип на его ладони, прилип к мокрым щекам. Кэлпи не двинулись с места.

Вода оказалась неожиданно теплой, руки и ноги просвечивали сквозь нее, как белые рыбки.

Кэлпи продолжали сидеть у прогоревшего костра, держа в руках резные чаши и тихо о чем-то переговариваясь. Они не делали никаких попыток остановить его. Плыть было легко, вода плеснула в приоткрытый рот, она была тихая и солоноватая, как слезы.

Что-то темное висело в темной воде, предутренний серый свет блестел на мокрой поверхности: бревно, так давно путешествующее по рукавам Дельты, что волны, смыв с него разбухшую кору, выгладили древесину, придав ей зеленоватый оттенок.

Фома рванулся к этому бревну, которое все пыталось вывернуться из-под рук, и лег на него животом. Пальцы оставляли вмятины на скользкой древесине.

Потом он оглянулся. Кэлпи стояли молча.

Белая полоска берега уходила все дальше.

Фома греб руками и ногами, при этом отчаянно всхлипывая. У него было ощущение, что его обманули, но он никак не мог взять в толк, как именно.

На поверхности воды болтались островки мусора, веток, узких подгнивших листьев, перепоясанных зелеными нитями водорослей. В них суетились водяные блохи и мелкие рачки-бокоплавы. Рядом оказалось еще одно бревно, темное, со скользкой поверхностью, и Фома сделал еще один гребок, чтобы не врезаться в него. И тут у бревна вырос плавник.

Острый, с перепонкой, натянутой между уходящими вверх костяными иглами.

Фома сделал еще один гребок — прочь.

Плавник сложился, точно схлопнулись спицы зонтика. Страшная спина ушла под воду, оставив на поверхности темный, сам в себя закручивающийся водоворот.

Фома подобрал ноги. Бревно тут же выкрутилось из-под него, и он оказался в теплой темной воде. Снизу что-то прошло по животу и ногам. Он в отчаянии ударил рукой по воде, подняв из темной воды круглые серебряные брызги, но такую тварь этим разве отпугнешь?

Что-то еще раз прошло по ноге, на этот раз он ощутил острую боль, словно бы его голень и бедро оказались на гигантской терке. Из глубины поднялось мутное бурое облачко, и стало расплываться, расплываться прямо перед его лицом. Еще один толчок. На сей раз сначала он боли не почувствовал, потом боль вернулась, и она была почти невыносимой.

Коротко выдыхая сквозь стиснутые зубы, он отшвырнул бревно, которое закрутилось и прыгнуло прочь по воде, и сделал мощный гребок к берегу. Рыба ходила под ним, время от времени касаясь плавником живота.

Наконец он нащупал ногами дно. Между пальцами продавились серые колбаски ила, острые края ракушек-перловиц резали ноги. Фома, оступаясь и хромая, оставляя в воде буроватое облачко, побрел к берегу.

Он сел на песок и стал ловить ртом воздух.

Потом осмотрел ногу. Бедро было в частых порезах, кровь стекала по нему, смешиваясь с водой. Один порез был особенно глубоким, он тянулся от паха и до щиколотки.

Кэлпи отделился от остальных, подошел к нему, присел на корточки.

— Больно? — равнодушно спросил он.

Фома всхлипнул и локтем отпихнул тянущуюся к нему руку. Но кэлпи уже держал в сильных пальцах его колено, другой рукой втирая в раны едкую, остро пахнущую мазь.

— Пусти, сволочь, — сказал Фома.

— Это водяной конь. — Кэлпи закончил свое дело и вытер ладонь о песок. — Запомни его. И если ты решишься один войти в воду или сесть на любой кусок дерева, он утопит тебя. И раки будут есть твои глаза.

Фома разрыдался. Он больше не стыдился своих слез, он плакал и трясся, размазывая по лицу слезы и кровь из порезов.

— Оставьте меня в покое! Ну чего вы привязались ко мне! Отстаньте, уроды! Я не бард! Я не умею петь. Я вообще не ваш. Я человек. Я даже не знаю по-вашему…

— Это не важно. Мы выучились вашему языку, чтобы ты пел для нас. Пой.

— Как? — всхлипнул Фома.

— Как хочешь.

— Я не буду петь для нелюдей, — плакал Фома. — Вы только и можете, что кур морить. Вот вся ваша доблесть.

Зеленая кожа кэлпи явственно потемнела. Если бы он был человеком, Фома решил бы, что он покраснел от стыда. Остальные кэлпи переглянулись и одновременно выплеснули свои чаши в костер. Костер выбросил круглое облачко пара.

— Если мы нападем отважно, ты будешь петь для нас?

— Я вообще не буду петь, — сказал Фома. В животе у него сделалось пусто, а на сердце — легко. Порезы на ноге горели и отчаянно чесались. — Я лучше сдохну.

Кэлпи вновь переглянулись. Они начали переговариваться между собой, тихо, на своем языке.

Тот, что сидел рядом с ним на корточках, встал, шурша змеиной кожей штанов.

— Я лучше сдохну, — повторил Фома безнадежно.

— Лезь в лодку, — сказал кэлпи.