Читаем После Апокалипсиса полностью

Он со своей тележкой беспрепятственно разъезжал по городу, таскал ее по единственному мосту через Днепр, в солнечные дни, случалось, устраивался у старинной кремлевской стены — от кирпичей фонило, но мощь красноватых, поросших мхом стен казалась успокоительной. «Стрижка-бритье-косметика!!! Ррррепейное масло для ррроста волос!» Куда бы Мосес Артурович ни пришел со своей переносной цирюльней, очень быстро к тележке вставала очередь. Желающие побриться подставляли щетинистые щеки под блестящее лезвие с золотыми готическими буквицами, женщины раскупали краску для париков, репейное масло и другие снадобья. Редкие счастливицы заказывали «мне модельную стрижку, пожалуйста» и млели под взглядами завистниц, пока мастер сооружал из жиденьких, мягких волос умопомрачительные прически. Уличных воришек и мелкую шушеру отпугивал внушительный вид Бурана — всклокоченная черно-рыжая шерсть и желтые клыки придавали свирепости в общем добродушному псу. Рейсера посерьезней его тоже не трогали — мало кому хотелось связываться с отцом Георгия Сарояна, третьего человека в городе… Сын пробовал говорить с ним, убеждал оставить промысел — мол, позоришь имя семьи. Кроткий Мосес Артурович просто сказал, что по его, отцовскому, мнению, кровавый хлеб позорит имя семьи, а честным парикмахерским делом зарабатывали деды и прадеды. И он, Мосес, пока что отец и старший мужчина в роду. Он не учит Георгия, как управлять людьми, так пусть и сын не сует нос в его ножницы, много воли взял. Слепому нет дела, что свечи подорожали. Сын подергал щекою, но промолчал. После этого разговора отца с дочерью перестали приглашать в дом к молодым Сароянам.

Вскоре Натуся освоила нехитрое искусство варки масла и мазей, сбора, сушки и растирания трав. Лавку сделали тут же, в первом этаже дома. Зять помог обустроить помещение, собрал из осколков стекла два окошка, приколотил над входом вывеску и засел с женой вместе торговать немудрящим товаром. Предприимчивая Натуся было хотела обзавестись «черными» лекарствами через связи мужниных родичей, но тут Мосес был непреклонен — ворованным в его роду торговать никто никогда не будет. Сам он по прежнему колесил по Смоленску, а следующим летом, как подсохли дороги, начал выбираться к окрестным селам и городкам. На старости лет в нем проснулась тяга к бродяжничеству, перемене мест. Он убеждал родных (да и себя тоже), что основной целью его путешествий были лекарственные травы, коренья и «чистые» продукты, которые удавалось выменивать у сельчан, но куда важней ему было засыпать под открытым небом, видеть аистов, слушать ночных соловьев и трескотливых кузнечиков. Ему нравилось подогревать над огнем куски хлеба, насаженные на ветку, гладить по мягкой шерсти верного пса, смотреть в небо и думать о бренности всего сущего. Женщины в деревнях были проще, выглядели здоровей, чем измученные всевозможными хворями смолянки, их визит парикмахера особенно радовал — сидя под ножницами всякая норовила порасспросить о делах в стольном городе и рассказать о своих, сельских новостях. Случалось, и письма просили передавать в город, родственникам. Глядя, как хорошеют, оттаивают усталые женские лица, Мосес Артурович тихо радовался и, случалось, в задумчивости мурлыкал под нос любимую песенку:

Узнав о его хождениях, сын убедил старика обзавестись винтовкой на случай встречи с волками или шальным медведем и сам преподнес отцу охотничий карабин с выправленным разрешением. Мосес Артурович поворчал, но подарок принял. Он знал, что на человека у него рука не поднимется, а вот защитить себя и Бурана от волков или одурелого от жары кабана, может, и вправду придется. Да и выглядел карабин роскошно, было чем похвалиться перед соседями — уважает сын старика отца, любит.

Гладкоствольная «Сайга» с полированным темным прикладом, она чуть не стоила жизни мирному парикмахеру. Дело было в июле, аккурат под летнее солнцестояние. Они с Бураном заночевали в березняке, не доходя сельца Верхнее, — уж больно славный выдался вечерок, теплый, светлый, пронизанный птичьим пением. Умиленный Мосес Артурович углядел в лесу мать-лосиху с тупомордым детенышем и, пока не заснул, все вздыхал. Он скучал по внуку, старые руки ждали мальчат и девчушек — обнимать, тискать, доставать из карманов припасенные сладости, неторопливо рассказывать прадедовские армянские сказки и укладывать спать, подтыкать одеяло под теплые спинки…