Читаем После Апокалипсиса полностью

Я не кэлпи и не человек. Я перевертыш.

Я не взрослый и не ребенок.

Я мост.

Я бард.

Ингкел обернулся к нему: лицо сурово, тонкие губы сжаты.

— Ты все еще не доверяешь мне, Ингкел? — спросил Фома спокойно.

— Ты пел хорошо, — сказал Ингкел — я не стану врать. Ты хороший бард. Но почему я не доверяю тебе, о бард?

— Потому что ты любишь смерть, — ответил Фома, — а я — жизнь. Я хочу убить убийство. Вот разница между нами.

— Великая битва, — сказал Ингкел, — последняя битва. Ваша проклятая горючая грязь не будет больше отравлять нашу воду. Ваше железо не будет ржаветь в нашей земле…

Он сел на скамью напротив Фомы, точно так же обхватив колени руками.

Ингкел не любит меня, подумал Фома, и в то же время он единственный, с кем я могу разговаривать. Элата любил меня, потому что я бард, потому что я опять сделал кэлпи народом, вернул им гордость… И еще потому, что тогда, перед боем, он сломал меня, и я сделал, что он хотел. А потом жалел, как пожалел бы ребенок сломанную им самим игрушку. Балор хочет играть со мной в свои непристойные игры — и хотя я белый и мягкий, как личинка, его тянет ко мне. А Ингкел ненавидит меня. Его взор незамутнен. Ингкел способен мыслить. Наверное, он один из всех здесь способен мыслить.

Есть еще она, подумал он, но я не понимаю ее. Она говорит словами, и каждое слово отдельно мне понятно. Но вместе — нет.

И она сейчас королева.

А вслух сказал:

— Ингкел, я слышал, вы вовсе не потому воюете. Даже если бы люди не сделали вам ничего плохого, вы все равно убивали бы их в Дельте. Кто первый начал эту войну, Ингкел? Кто первым убил? Готов спорить, это были кэлпи.

Ингкел беспокойно пошевелился.

— Откуда ты знаешь?

— Догадался. Дочь-сестра сказала, вы воюете в силу обычая, вот и все. И тот, кто уцелеет, становится старшим.

Ингкел торопливо прижал пальцы к губам.

— Она говорила с тобой об этом? — спросил он невнятно.

— Да.

Ингкел уронил руку.

— Тогда ты и вправду бард, — сказал он, — ты будешь петь нам.

Лодки прыгали у берега в частой зыби, а вдалеке прилив гнал по Дельте гигантскую волну, но здесь слышался лишь отдаленный гул, словно где-то далеко садился на уходящую в плавни взлетную полосу грузный бомбардировщик.

Он расчехлил арфу и встал в лодке. Какое-то время он покачивался в такт волне, пытаясь найти свой внутренний ритм, потом запел:

— А-а! — закричали кэлпи и ударили копьем о копье.

Лучшая моя песня, думал Фома, люди прекрасны, я люблю их, это мое племя, мои корни, мой род, равного которому нету. Кэлпи не пойдут на смерть, не пойдут на бессмысленный бой, они пришлют парламентеров, ведь они — грозная сила, их много. Ковровая бомбардировка не истребила их, как ожидалось, люди вынуждены будут пойти на переговоры… Я сам пойду на переговоры, я буду мостом, посредником, ведь на самом деле людей не так уж много, они жестоки от отчаяния, от страха, а страха больше не будет…

И ехидная улыбка Хромоножки всходила над этими мыслями, точно ущербный серп луны.

И маленький пакостник Роджер бегал кругами по детской площадке, крича: «Фома — кэлпи! Фома — вонючий кэлпи!» И качались во мраке на плоту, уложенные бок о бок, бледные, как личинки навозных мух, холодные мертвые люди… Сгрудившиеся вокруг него лодки кэлпи виделись смутно, словно сквозь радужный туман. Это слезы, подумал он, всего лишь слезы…

Но он продолжал петь, и арфа Амаргена стонала под его рукой.

Пять песен спел я — песню битвы и песню смерти, песню хитрости и песню славы. Я спел песню королевы. Эта — последняя.

И тогда он поднял арфу и ударил о колено, и она всхлипнула в последний раз, точно прощая его.

— Я больше не буду петь! — крикнул он. — Я не буду петь битву! Это последняя моя песня!

— Ааааа! — кричали кэлпи, лица их с раскрытыми ртами казались странно одинаковыми, и ему стало страшно.