Читаем Портрет Лукреции полностью

Иногда ей хочется спросить Альфонсо прямо посреди их ночных сношений, когда он вертит ею то так, то эдак, будто решает загадку или приглядывается к участку земли, который нужно завоевать, когда он уже готов излиться в нее, когда прижимается к ней, словно тонет или задыхается в жаркой духоте спальни, а Лукреция — его последняя надежда на превращение в морское существо. Ее подмывает шепнуть в раковину его уха: а если я не выживу? А если роды меня убьют? Об этом ты думал?

Если он и слышит ее тихие вопросы, то никогда не удостаивает их ответом.

На вилле полдень, Лукреция ходит по комнате, перекладывает с места на место вещи: щетку для волос, расшитый бусинами кошелек, резное деревянное блюдо, кубок в форме рога. Выглядывает то из окна, выходящего во двор, то из другого, на противоположной стене, выходящего на горы. Надевает zimarra[45] и сразу сбрасывает: слишком жарко. Прошлой ночью Альфонсо не остался с ней спать. Иногда он тотчас погружался в сон и так лежал до самого утра, раскинувшись на кровати. А иногда акт бодрил его, вселял странную живость; если Лукреция засыпала во время такого настроения мужа, он тихо вставал с кровати, одевался и уходил. А перед уходом всегда наклонялся и легонько целовал Лукрецию в висок. В первый раз она вздрогнула от неожиданности, чуть не вскочила с постели; теперь привыкла, даже в какой-то мере ждала этой мимолетной ласки. Никто прежде не целовал ее на ночь.

Лукреция любуется нарядным садом, математически точными углами живой изгороди, подметенными дорожками. А за ними раскинулся густой лес, где охотится Альфонсо, еще дальше — равнина, а совсем в отдалении — горы. За горами идет Флоренция, ее семья, родное палаццо, но она не станет думать о родных, представлять их всех вместе без нее.

Лучше уж рассмотреть отражение в оконном стекле. На нее смотрит цветущая незнакомка с блестящими глазами и розовыми щечками. Синие полумесяцы под глазами исчезли, а с ними — усталость и настороженность на лице. Лукреция никогда не считала себя красавицей вроде Изабеллы или Марии. Она похожа на обеих сестер: те же томные веки, та же точеная верхняя губка, только черты сестер всегда казались правильнее. Различие тонкое, однако оно есть: глаза у нее глубоко посаженные, щеки худее, подбородок острее. Во всем ее облике — тревога, задумчивость, и даже в спокойные минуты с лица не сходит тень озабоченности. А вот девушка в отражении вполне привлекательна. Даже красива.

Лукреция поворачивается в разные стороны. Откуда эта чудесная перемена? Кожа утратила восковую бледность, и мама уже не сможет ущипнуть за щеку и назвать маленькой затворницей.

В голове стрелой мелькает тревожная догадка. Нет, не может быть! Лукреция прижимает ладони к животу. А вдруг?.. Но в этом положении женщины теряют красоту, а не наоборот.

Она ощупывает упругий живот, гадает, изменился он или нет?..

Вдруг — стук в дверь.

Вздрогнув, Лукреция отнимает руки от живота. Альфонсо? Уже вернулся?..

Вряд ли. Еще рано, у него много работы, писем, документов.

Кашлянув, она скрещивает руки перед собой. Нет, быстро прячет за спину. Нет, ставит в бока.

— Заходите!

Дверь открывается, и в комнату почти врывается Эмилия. Лукреция с облегчением выдыхает при виде камеристки.

— Мадам, с вашего позволения… — начинает Эмилия, растерянная таким приемом. — Его высочество велел вас подготовить. Я предупредила, что вы, наверное, спите, а он сказал, что хочет вам что-то показать…

— Хорошо. Спасибо, Эмилия. Давай приступим.

Эмилия кивает, берет льняное полотенце и растирает кожу Лукреции. Потом, нагрев в руке бутылек фиалкового масла, втирает его в ноги, грудь и спину госпожи. Лукреция молча терпит процедуры; поднимает руку, поворачивает запястье, сгибает ноги в коленях, поворачивает шею то в одну сторону, то в другую. Этот ритуал всегда напоминает ей о матери: в конце концов, она его и придумала, составила строгий порядок действий, велела обучить ему всех служанок в палаццо, чтобы дочери всегда представали в лучшем свете.

Лукреция вздыхает. И она, и Эмилия знают, что после фиалкового масла последует мытье ног, чистка ногтей, протирание цветочной водой, расчесывание волос. Уход за собой ужасно утомителен, напоминает однообразные заботы садовника, что пропалывает клумбы и подстригает живую изгородь. К чему им с Эмилией этот ежедневный ритуал? Какая разница, соблюдать его или нет? Ее вдруг осеняет: необязательно терпеть, если не хочется! Никто ведь не проверит, не отметит зорким взглядом.

Догадка наполняет ее, живительная вода цветов, и поднимается по ногам до самого пояса. Потрясающее открытие! Она ничуть не удивится, если оглядит себя и увидит совсем другого человека.

— Оставь. — Лукреция отнимает руку.

— Но… — удивляется Эмилия, застыв с палочкой из орешника в руках — ею камеристка собиралась отодвинуть кутикулу госпожи. — Меня учили…

— Просто займись волосами, пожалуйста.

Эмилия нерешительно кладет палочку и тянется к флакону с цветочной водой.

— А ее?..

— Только волосы.

Лукреция сидит на стуле, гордо выпрямив спину; кровь стучит в висках.