Чувство досады читалось на лице Амана Эфера, когда стало известно содержание выступлений на заседании синедриона с необычной повесткой дня.

– И все потому, – думал Понтий Пилат, – что наш философ переживает за судьбы человечества. Зачем так переживать? Боги точно знают, как развиваться человечеству.

Услышав это от Пилата, Аман Эфер скривил лицо, как от зубной боли.

– Объединение религиозных учений могли бы осуществить и люди. Четыреста лет назад смог же синедрион принять решение об отмене рабства. А разве мало было значительных лиц, противившихся такому решению? Состав умов в синедрионе отличался высоким уровнем мышления. Понятия свободы и величия нации были для них настолько важны, что мнение значительной прослойки богатых людей не много для них значило: они верили в свою правоту. А сегодня?

Понтий Пилат внимательно слушал и удивлялся.

– По-моему, они приняли решение на государственном уровне. Опасности учтены, и учтены правильно.

– Действительно, решения приняты на государственном уровне интересов, но предложения Гамалиила требовали философского мышления: речь шла о человечестве, а не только об интересах Иудеи.

В душе Понтий Пилат не соглашался с мнением друга.

– Подвергнуть удару государство, религию, народ во имя неведомого. Кто предугадает, кто прозрит? Сам я полон сомнений.

Скрытое недовольство друг другом выразилось в затянувшейся паузе.

Вдруг прокуратор встрепенулся:

– Как я мог забыть? Аман! Ты у нас астролог! Уверен, ты уже осведомлен об историческом пути самой Иудеи. Теперь мне понятна твоя нервозность, неудовлетворенность решением синедриона.

– Тебе, Понтий, я могу рассказать о будущих событиях в Иудее, и в их свете синедрион принял не самый лучший вариант. Через 30 лет в Иудее произойдет восстание против римского владычества. В страну из Египта и Сирии будут введены римские легионы. Иудея будет разорена, Иерусалим взят штурмом, Иерусалимский храм сожжен. Сама Иудея потеряет государственность и станет римской провинцией. Произойдут те события, которые прозорливые первосвященники перечисляли при обсуждении предложений Гамалиила. Если бы синедрион сумел приобщить общество к новым великим устремлениям, переключить энергию нации на создание новой мировой религии, никакого восстания не было бы. Не исключено, что страна и Иерусалимский храм могли бы вообще не пострадать.

Понтий Пилат устремил взгляд на друга и уже собирался обрушить на Амана Эфера планы преобразования мира, но был остановлен:

– Нет, Понтий, нет! Я смотрю, ты уже приобрел вкус к управлению историей народов. Предоставь истории самой вершить свои дела.

<p>Эпилог</p>

Аман Эфер стоял на пристани порта Кесарии, когда триера, работая веслами, начала отдаляться от берега. На корме боевого корабля во весь громадный рост стоял Понтий Пилат. Друзья еще видели лица друг друга. Последние минуты расставания… Чувство потери охватило души друзей. Никогда они уже не увидят друг друга, и в будущей жизни не будет у них замены, останутся только воспоминания. Теперь уже ясно: жизнь не проявит себя удивительными яркими впечатлениями и событиями, лучшее ушло безвозвратно, напрасны надежды и ожидания встреч. Сегодня они теряли какую-то часть себя, и эта потеря была невосполнимой.