Читаем Помпеи нон грата полностью

– Я видел, но постеснялся спросить, что это за порнография, – отвертелся я от восхваления вышеозначенных купален. – Так, значит, вы не Юлия Феликс?

– Ну отчего же, – снова сказала она, достала из сумочки паспорт и развернула на третьей странице с фотографией.

– Вы абсолютно не изменились! – поспешно заверил я.

– Надеюсь, – усмехнулась Юлия Феликс. – Потому что фотографировалась для паспорта всего месяц назад.

– Меняли фамилию? – уточнил я.

– Как раз фотографию, – ответила она. – И не пытайтесь выдрать паспорт у меня из рук! Все равно не отпущу!

– Не доверяете? – ухмыльнулся я.

– Закрываю пальцем год своего рождения! – пояснила Юлия Феликс. – Это вам знать необязательно!

– Обычно такими вещами занимаются женщины, которым за тридцать, – как можно индифферентнее заметил я. – Или за тридцать пять.

– И наводящих вопросов не задавайте, – промурлыкала Юлия Феликс. – Если вам так удобнее – мне восемнадцать лет.

Я взвесил исходные данные: и документы, и фотография в паспорте, и гостиница были на месте. А в чем же тогда заключался фокус, о котором говорила Юлия Феликс?! Автограф, добытый преступным путем, – слабая компенсация за полный пансион и миди-бар в номере. Ведь мне расписаться хоть на заборе – раз плюнуть. Я это проделывал неоднократно в местном отделе учета и регистрации актов гражданского состояния. Под свадебный марш Мендельсона, не к ночи будет помянут. Разве что…

– Мы летим не в Помпеи?! – воскликнул я и ткнул указательным пальцем в иллюминатор, очень довольный своей проницательностью.

– Помпеи?! – моментально откликнулась стюардесса, которая, как обычно, ошивалась поблизости. – Ай! Ой! Уй!

– Что случилось? – насторожился я вместе с остальными пассажирами.

– Вы перепутали рейсы! – всплеснула руками стюардесса. – Вернее, авиакомпании! – Тут стюардесса дважды притопнула, трижды прихлопнула и проверещала неестественным голосом: – Ведь это «А-э-ро-фло-о-от»!

Словно придурковатый рингтон на мобильнике.

Оставалось только выйти какому-нибудь затрапезному шпендрику в канотье и объявить: «Граждане пассажиры! Проверка проездных документов! Пожалуйста, предъявите свои билетики!» И полный аншлаг на Бродвее этому кабаре был бы обеспечен…

[5] Однажды я посетил уездный город N в самый разгар эпидемии гриппа. Мой брат обретался в местном Театре оперы и балета имени Голопупова, можно сказать, служил, если расценивать роль «Господа! Кушать подано!» как драматическую. Вдобавок брательник изображал всех немецких агрессоров от ефрейтора до унтер-штурмфюрера и мог бы сформировать отдельную дивизию СС из своих персонажей. Это сценическое амплуа значилось в театральных программках как «Первый фашист», что ни в какое сравнение не идет с рядовым «Гамлетом».

Надо заметить, что, кроме угольных куч возле вокзала, в городе N не было ничего примечательного. Даже питейные заведения и магазины открывались в тринадцать ноль-ноль по московскому времени, и только в театральном буфете подавали спиртное с одиннадцати часов. Святое дело! И все окрестные мужики брали билеты на детские утренники: «Курочка Ряба», «Девочка Маша и три медведя» – иначе в театральный буфет было не попасть. Этакие специальные отчисления на культуру! И мужикам хорошо, и местный Театр оперы и балета имени Голопупова не бедствует.

А тут подкосила инфекция всю, понимаешь, труппу. Сопливая «девочка Маша» еще кое-как выходит на сцену, но сразу же заваливается в постель к Мишутке, а партию «трех медведей» исполняет один баритон и почему-то козлиным фальцетом. Короче говоря, под угрозой срыва оказались утренние и вечерние спектакли. На последние, конечно, начихать, сборов они не делают, однако именем Голопупова надо дорожить и нести свой актерский крест вопреки лихоманке. И посему главный режиссер стал набирать добровольцев из необстрелянных «бойцов».

Дошло до того, что хватали утренних мужиков в театральном буфете и выводили на сцену как партизан. Прямо по Станиславскому, со всеми побудительными мотивами и воплями: «Что же вы, ироды, делаете?!», «А за „козла“ ответишь!» и «Уберите детей! Детей моих пожалейте!». Даже театральный реквизит мужикам не выдавали, так, надорвут фуфаюшку побольше – и вылитый партизан! А уцелевшие актеры с автоматами надрываются: «Ахтунг! Ахтунг! Шнеля! Шнеля! Мютцен аб! Мютцен ауф!» и, хуже того, «Пиппирре, битте!». Тут поневоле обалдеешь, когда из теплого буфета да на расстрел! Вдобавок неясно – трофейное у оккупантов оружие или взятое напрокат в местном военно-патриотическом музее. То есть полный аншлаг!

Ну вот и я попал на это представление… Поглядел, что творится на сцене, и только собрался ретироваться, как вдруг подсаживается ко мне главный режиссер и шепчет:

– А братец-то ваш болеет!

– И слава богу, – отвечаю. – Значит, не взял греха на душу.

– А фашистов-то не хватает! – гнет свою линию режиссер. – И мужики время от времени разбегаются. И, главное, сволочи, хитрыми стали! Сперва отправляют в буфет разведчика, чтобы проверить – нет ли засады!