— Может, и прав ты, сэр, — любезно вымолвил он и на то, что его прервали, внимания не обратил. — Слыхал я от одного человека — он в этих краях был чужак и много чего мог порассказать: так он говаривал, что люд наверху гребет всю пищу на свете, а следом заставляет всех трудиться на себя, а когда выполнишь ты сколько-то работы, тебе дают в точности столько денег, чтоб купил ты себе еды, какой хватит, чтоб и дальше тебе на них батрачить. Так и сказал тот человек, здоровенный сердитый дядька, с усищами что твой вихорь, и поклялся, что ни на кого впредь работать не будет. Сдается мне, и не стал. Добрые мы были друзья с ним, тот дядька да я, бо сам я никакой работы не делаю, коли есть возможность; нет у меня привычки к работе, а уж на еду я, помогай мне Бог, очень падок. Сверх того, работа, какую в силах я сделать за день, может не дать мне вдосталь пропитания, а не обманывают ли меня в таком разе?

— Отец, — произнесла Мэри, — где ты нынче утром добыл всю эту славную снедь?

— Доложу вам. Пришел я к повороту дороги, где стоит тот дом, и было у меня в руке три шиллинга. Возле самого дома увидел я, что дверь нараспашку. Стукнул в нее кулаком, но никто не ответил. «Господь с вами всеми»[9], — сказал я и вошел. На полу в комнате лежала женщина, по голове ее ударили палкой, в соседней комнате дядька — и его палкою по голове ударили. В той-то комнате я и заметил снедь, дивно да славно в корзину уложенную, ее вы и видите перед собою. Огляделся я по сторонам да и убрался оттуда, бо, как говорится, мудрец покойника ни разу не находил, а мне мудрости хватает, как бы ни смотрелся я снаружи.

— Те люди напрочь мертвые были? — в ужасе уточнила Мэри.

— Нет, не были — пару раз им врезали. Думаю, уже очухались и ищут корзину, но, Господи помилуй, не найдут. Однако вот что желаю я знать: кто побил тех людей палкой, а потом ушел без еды, питья и табака, — вот что чудно.

Поворотился он к дочери.

— Мэри, а кры[10], сожги-ка ты корзину ту в жаровне, бо не любо мне на нее глядеть, да и пустая она.

Вот Мэри тщательно и сожгла корзину, покуда отец укладывал скарб в повозку и запрягал осла.

Ангелы же, поговорив между собою, вскоре обратились к Мак Канну.

— Если нет в том неудобства, — сказал уполномоченный всей троицы, — мы бы желали остаться с вами на время. Считаем, что в вашем обществе научимся мы большему, чем где бы то ни было еще, ибо ты, судя по всему, человек умелый, а мы в этом неведомом мире довольно-таки потеряны.

— Само собою, — радушно ответил Патси, — никаких на всем белом свете не имею возражений, вот только, ежели не хотите беды накликать да примете мой совет, я б сказал: вы бы сняли одежки, какие на вас, да обрядились в лохмотья вроде моих, а еще крылья прибрать да венцы ваши богатые, чтоб не пялился честной народ что ни шаг, бо верьте слову: дурное это дело, ежели честной народ смотрит, когда идешь по деревне или по городку, потому что знай-гадай, кто там тебя опосля вспомнит, а тебе лучше, чтоб и не вспоминали вовсе.

— Если наше облачение, — сказал ангел, — таково, что выделяет нас…

— Выделяет-выделяет, — проговорил Патси. — Люди подумают, что вы из балагана, и тьма-тьмущая толп за вами будет повсюду.

— В таком случае, — постановил ангел, — поступим, как ты велишь.

— Здесь в узелке одежи на всех хватит, — сказал Патси уклончиво. — Нашел ее там же, в доме, и подумал о вас, глянув на нее. Пусть-ка наденете ее, а ваши наряды сложим в мешок да закопаем тут, чтоб, когда пожелаете их себе — тут и найдете, а покамест отправимся куда захотим, и ни одна живая душа ни слова поперек нам не скажет.

И вот так пришлые переоблачились в крепкое да обычное. Нисколько не смотрелись они иначе в сравненье с Патси Мак Канном, если не считать того, что были все повыше ростом, однако разница между его ветхим нарядом и их была сама малая.

Мак Канн вырыл яму под деревом и осторожно закопал в нее ангельские пожитки, затем с задумчивым видом велел Мэри вести осла, а сам вместе с ангелами шагнул на откидной борт.

Подались они в путь в утреннем свете, и некоторое время мало что было им сказать друг дружке.

Глава IX

Если по правде, Патси Мак Канн был человеком очень умелым.

Сорок два года прожил он на околице общества, не признававшего его ни так, ни эдак, но, как сам Патси сказал бы, не очень-то скверно устроился, как ни крути.

Жил он, как живет птица, или рыба, или волк. Законы писаны для других, не для него: Патси подлезал или перелетал в прыжке всякие такие нравственные преграды, и беспокоили они его лишь в той мере, что ему приходилось чуть пригибаться или забираться повыше, чтоб их обойти: считал он законы тем, от чего следует держаться подальше; так же относился он почти ко всему.