Читаем Полька полностью

Знаменитая точка «G», «кнопка наслаждения», видимо, должна включаться как при занятиях сексом, так и при обременительном результате любви — родах. Обезболивающий наркотик. Насилуемое блаженством влагалище, в которое проскальзывает удовольствие, — туннель для боли. Место, в котором становишься женщиной и ребенком.

Я еще не дошла до родовой мании. Предпочтительнее, конечно, был бы другой выход, столь же естественный, как схватки, но менее кровавый: плацента твердеет со стороны материнской спины, отделяется от внутренностей. Со стороны живота кожа стирается, слущивается. Через нее просвечивает плод. В один прекрасный день ребенок безболезненно выпадает из-под омертвевшего, прозрачного эпителия.

Разговор с редактором журнала «Твуй Стыль» — не соглашусь ли я на репортаж-портрет. Съемки дома. Соглашаюсь, правда, дома почти нет — мы переезжаем. Прошу их поспешить — у меня проблемы с внешностью, не ровен час прольюсь.

— Пластическая операция? — сочувствует редактор.

— Что-то вроде того… седьмой месяц беременности.

По мнению авторов одной умной книги, вес Поли — килограмм, а длина — тридцать четыре сантиметра. Она открывает глаза (и какой в этом смысл, если ты внутри живота? Может, чтобы потом их можно было закрыть?) и полностью сформировалась. Теперь она будет только совершенствоваться. Если она родится теперь, то сможет выжить в инкубаторе. Но лучше не надо. В отличие от моего живота техника и мир еще не настолько безупречны, чтобы тебя принять.

28 января

В Польше мы собираемся на карнавал. Я примеряю самые широкие платья. Живот не дает ни во что втиснуться. Петушок считает — нечего делать вид, что я не мишка-коала.

— Да ладно, в дубленке ничего не видно… — Но ведь не в пальто же идти на бал.

— Это тебе так кажется… Ты не видела, какими глазами на тебя смотрели служащие шведского аэропорта: «Кошмар!» Тебе еще можно летать?

— Откуда я знаю…

Я не отдавала себе отчета, каких размеров… Когда я высплюсь и ничего не болит, я двигаюсь довольно бодро, забываю о беременности. И только когда появляются какие-то недомогания, живот начинает пухнуть у меня перед глазами.

Не поскользнуться, только бы не поскользнуться. Добираюсь до магазина. С корзинкой обхожу полки. В нашем стерильном магазине меня скручивает от запаха перегара. Неопрятный пьяница выбирает конфеты. Я с отвращением отворачиваюсь, видимо слишком демонстративно. Снова сталкиваюсь с ним в овощном отделе. И вдруг… «Пррр» — элегантная дама с корзинкой издает неприличный звук. Неожиданный взрыв, я не в силах сдержаться. Пьяница насмешливо глядит на меня. Я не стану расстегивать дубленку и показывать виновника конфуза, нажимающего на кишечник. Ужасно стыдно.

* * *

— Здесь просто сумасшедший дом, — звонит Петушок с дежурства, — настоящий сумасшедший дом. Прихожу, мне сообщают: с прогулки не вернулся Карлос, чилиец. Любитель травки. Сообщаем в полицию. Те привозят мужика, тоже чилийца, только «Карлос» у него не имя, а фамилия. Работники больницы, в течение трех месяцев занимавшиеся пациентом, не могут определить, он это или нет. «Полицейский» Карлос тоже лечился в свое время у психиатра, и ему у нас очень нравится. Домой он не хочет. Приходится силой запихивать его в такси, он впадает в ярость и в конце концов оказывается в приемном покое. Психиатрия сама производит психов… а нашего Карлоса нет как нет. Спи спокойно, таких сумасшедших снов, как эта моя «реальность» не бывает.

29 января

Полное отупение от бессонницы. Утром наливаю в стакан сок. Мимо. Вытираю. Хочу выпить, зубы стучат по стеклу. Лью в чашку, которую держу вверх дном.

Поездка в Стокгольм за журналисткой (Малгосей) из «Стыля». Она хватается за перо и с первой минуты принимается писать мой портрет. Определяет «реалии» — что из книжек, что из жизни. Я больше вздыхаю и машу руками, чем говорю.

Вечером похмелье — выплюнула из себя слишком много воспоминаний, интимности. Остается опустошенность стыда. Невозможно сказать одно и умолчать о другом, жизнь — это цепочка (порой драгоценная, но чаще — кандалы), и даже если одно звено в ней замкнуто, то другие широко распахнуты, словно объятия судьбы.

— Никто тебе не разрешит это печатать, и не надейся, — убеждаю я Малгосю. — Правда никого не интересует, всем нужны лишь лавровые веточки.

Она расспрашивает, вынюхивает. Многое знает сама, но хочет услышать от меня. Есть вещи, которые лучше на публику не выносить. Они блестят, словно обложка иллюстрированного журнала. Потрешь, поскребешь — и вылезает нефотогеничная правда о ближних.

— Мой учитель? Был да сплыл. Имена? Нет. Ни то, что я пишу, ни то, что я говорю, доносом не будет. Разве что на себя саму. Оставь.

2 февраля