Читаем Полицейский полностью

Рубин поднялся навстречу Усову из-за какого-то сооружения, напоминающего гробницу. Был он не по утреннему времени в смокинге, грудь рубашки замялась, лицо припухло. Чувствовалось — хозяин еще не ложился. Он стоял перед Усовым, раскачиваясь с каблука на носок, словно демонстрируя лакированные штиблеты. И Петр Федорович в который раз подивился странному ощущению. Рубин словно ускользал от него. Была в нем некая неприметность, стертость какая-то. Выйди он из комнаты, память сломаешь, пока лицо его вспомнишь. А в общем-то весьма милый человек, росту выше среднего, худощавый, лицо белое, чуть веснушками присыпано. Самую малость. Глаза карие, маленькие, правда, нос прямой, рот крупный, губы яркие, словно налитые.

— Рад, рад. — Рубин взял Усова под руку, потащил к каменному страшилищу.

— Ну как? — Григорий Львович даже в сторону отступил, давая гостю возможность увидеть сооружение из малахита. — Что — как? — усмехнулся Усов. — Стол нравится?

— Это стол, никак? Я-то думал, камень надгробный.

— Что ты, что ты. — Рубин трижды плюнул через левое плечо, выхватил из жилетного карманчика высохшую птичью лапку, зажал ее в кулаке.

— Значит, стол, говоришь. — Усов опустился на странное сооружение из камня и малахита. — А это, видать, кресло. — А что?

— А то, что не уважаешь ты гостя. Жестко, да зад коченеет от камня. Прикажи мне нормальное кресло принести.

И пока молчаливые лакеи несли кресла и какую-то выпивку и закуску, Усов обошел гостиную.

— Так, — Петр Федорович усмехнулся, — решил поразить столицу?

— А что? — Рубин налил коньяк в большие рюмки. — Тебе бутерброд с икрой или…

Усов подошел, зачерпнул ложкой икру из серебряного жбана, положил на маленькую тарталетку. — Давай.

Они выпили молча, не чокаясь. Усов выпил одним глотком. Он любил и умел выпить, видимо, это было наследственным. В его купеческом, старомосковском роду мужчины умирали, дожив до глубокой старости, до последних дней крепко выпивая и закусывая.

Рубин пил мелкими глотками, кадык на шее дергался, на лице было написано отвращение, так пьют необходимое, но чудовищно невкусное лекарство.

Из всех напитков Григорий Львович предпочитал сладкие наливки, ликер и «Донское» шампанское. В общем, все сладкое. Но коль скоро ты уже в Петербурге и дом у тебя высшего шику, нужно пить то, что любят аристократы.

Усов налил себе еще полбокала. Но не стал пить, любуясь, как солнце отражается в цветных гранях. Он знал толк в посуде. Этот рубиновый хрусталь был подлинным и старым, сработанным русскими умельцами для столовой петровского фаворита князя Меншикова. Усов сделал глоток и поставил бокал. — Хрусталь-то хорош. Подлинный. — А остальное, ты думаешь…

— А что мне думать-то. Я-то знаю, кто для тебя французские картины рисует и ткет фламандские гобелены. — Неужто так заметно? — обеспокоился Рубин.

— Не переживай. Мне заметно, а те, кого ты будешь приглашать, они Левитана от Клевера не отличат. — А кого же, по-твоему, я буду приглашать?

— Ты коньяк-то брось, брось маяться с коньячком. Налей своей запеканки. Когда никого нет, пей свой местечковый напиток.

— А и то правда. Никак не привыкну к этим изысканным винам да коньякам.

Рубин почему-то подошел к окну и из-за шторы достал графин.

— Ты что это, брат, словно от жены прячешь, — захохотал Усов.

— Да нет. Просто он так всегда под руками и не видит никто. Так кого же я приглашать буду?

Усов порылся в сигарном ящике, достал сигару, обрезал кончик щипчиками, закурил и, выпустив ароматный клуб дыма, ответил:

— Кого? Пригласить-то, Григорий Львович, ты можешь любого, а вот кто пойдет к тебе…

— Черт с ними. Сначала пусть полусвет, писатели, актеры, потом прознают о моих вечерах и аристократы потянутся. — А зачем они тебе?

— Нужны, нужны. Ты думаешь, я зря с Большого Канатного переулка в Одессе перебрался в столицу? — Думаю, что нет.

То-то. Приготовь документы, я покупаю две кинофабрики в Москве и три в Питере. И кинематографы на Невском. Пиши. Невский, 67, «Сатурн»; Невский, 80, «Паризьен» и «Пикадилли» в начале проспекта.

— Вот тебе и раз! — удивился Усов. — Ты же хотел прииски купить.

— Золотопромышленники — особый круг. Они чужака не примут. Да и потом, у них служба осведомления почище сыскной работает. А синема дело новое и прибыльное. А потом актрисы. Всякие там Веры Холодные да Ольги Станевские. А! — Рубин захохотал. — Что ж, можно подумать.

— Потом надо свой киножурнал выпускать. Да газету купить какую-нибудь. — Газета — это дело. Это общественный рупор.

— Правильно изволил заметить. Так этот рупор я против полиции направлю. — Не боишься? — Ты ее на подставное имя купишь. — Не много ли в нашем деле подставных?

— Ничего, ты, Петр Федорович, человек с головой. А потом я же тебе два министерских оклада плачу. На прочее. — Рубин бросил на ларец номер «Биржевых ведомостей». — Читай, как некий Кузьмин расписывает дело Гохманов. — А ты думал, как это будет? — Ты же заплатил деньги. — Я же говорил тебе, что Геккабуш не взял. — Сволочь, чистоплюй!