Дарья Бут

Покорность

Cильные руки обвились вокруг её шеи. Если это и было объятие, то явно прощальное. В лицо яростно бил мерзкий запах этанола: будь у неё зажигалка, можно было бы заодно и квартиру спалить к чертям собачьим. Неужели звериный взгляд и пьяный оскал станут последним воспоминанием в жизни?

Где-то она слышала, что пьяные не умеют рассчитывать силу. Если так, то шансов почти нет. Руки сжимались всё сильнее, и она чувствовала себя курицей, которой сейчас свернут шею, чтобы подать к ужину наваристый суп.

Удивительное чувство, когда перед глазами напоследок проносится вся твоя жизнь. Паника. Хаос. Обречённость.

Воспоминание №1.

Закат. Бордово-розовое небо с белыми и синими прожилками облаков, похожих на нити мятной жвачки. Катя обожает закаты, но всегда немного грустит: солнце, по её мнению, садится слишком быстро. Не успеваешь как следует насладиться.

Поэтому она сидит на подоконнике, поджав под себя ноги в полосатых колготках, и рисует. Торопится перенести закат на бумагу, пока он не растворился в гуще гнетущих сумерек.

Катя любит рисовать: её любимая воспитательница в саду говорит, что рисунки выходят замечательные. Их даже вешают на большую доску в общем коридоре, чтобы все могли посмотреть. Позавчера она нарисовала подводный мир: осьминога, медузу и морского конька. Но Анна Петровна сказала, что это какой-то цирк уродов. Анна Петровна строгая. Она не нравится Кате. А вот Александра Ивановна нравится. Она разрешает называть себя Сашей и хвалит Катины картинки так, будто это настоящие шедевры. После этого Катя рисует дома с утроенным рвением.

За спиной слышатся глухие шаги, шуршит занавеска. Отец.

– Чего ты тут делаешь?

Первое желание – спрятать листок за спиной. Но с папой не спорят. Катя робко протягивает ему незаконченный рисунок.

– Каля-маля, – бросает отец с кривой ухмылкой, – Вас что, в саду совсем ничему не учат?

Она переводит растерянный взгляд на листок. Теперь он кажется ей уродливым; нет, он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО уродливый. Ничего общего с реальностью: грубая подделка той красоты, которую она пыталась запечатлеть. Жалкая пародия на пейзаж.

– Делом бы лучше занялась, художница, – рассуждает, как ни в чём не бывало, папа, – пойди хоть мусор выброси.

Она молча подчиняется. Вместе с картофельными очистками и отцовскими бутылками на помойку отправляется испорченный закат.

Воспоминание №2.

Катя болтается вниз головой на брусьях. Мир такой смешной: деревья теперь торчат прямиком из облаков, а вместо неба наверху плавают вчерашние лужи.

– Катя, домой!

Мамин голос. Так не хочется уходить… Только нашла удобное положение. Она делает вид, что не слышит, и продолжает любоваться причудливой перевёрнутой реальностью.

Мать окликает дочь ещё пару раз, но девочка упрямо игнорирует зов. Может, если не реагировать, мама забудет о ней хотя бы ещё на полчаса? В конце концов, с минуты на минуту придёт Вероника. В школе она сказала, что обязательно выйдет после ужина.

Тишина. По крайней мере была, пока во двор не спустился отец.

– Оглохла? – глухо бросает он и одной левой снимает дочь с брусьев, резко возвращая миру первоначальное положение. Пока Катю тащат домой, у неё безбожно кружится голова. Навстречу выходит мама в фартуке. Ужин готов.

– В кого ты такая строптивая? – возмущается мать, вытирая руки замызганным кухонным полотенцем. Этому полотенцу лет сто: они вместе сшили его, когда Кате было четыре. Мама даже вышила в уголке подсолнух.

– Я не.. не строптивая, – бубнит девочка, шмыгая носом.

– Ты девочка, а девочки должны быть послушными. Скромность украшает. А висение на турнике кверху задницей – нет, – наставительно произносит мать, – Что, так не терпится показать мальчикам, что у тебя ТАМ?

Катю захлестывает обжигающая волна стыда и обиды. Она ведь в шортах. И на площадке нет ни одного мальчика. На глаза наворачиваются слёзы, их уже не укрыть от матери.

– Слёзы утри. Терпеть не могу, когда ты ноешь.

И добавляет:

– Мой руки, котлеты пожарились давно. Не заставляй отца ждать.

Катя не заставляла. Больше никогда.

Воспоминание №3.

Она купила её. Наконец! Эта чудесная кофточка смотрелась на ней просто волшебно: подчёркивала грудь и скрадывала чуть полноватую талию. Фух… Жаль, что пришлось потратить на неё больше половины летнего заработка. Зато осенью будет в чём щеголять в университете… Она действительно нервничала перед первым курсом. Фантастически удачное сочетание мышиной наружности и доисторического гардероба делали её шансы на успех среди однокурсников близкими к нулю.