Если бы я мог, я бы сжал тебе шею руками и держал, пока тебя бы почти не стало, а потом забрался бы в твое тело и стал в нем хозяином. Мне так хочется снова чувствовать вкус воздуха, как чувствуешь ты.

Иногда я тебя ненавижу.

20

Душистый горошек

17 ноября 1983

В лесу времена года движутся в обратную сторону. Летом там пышная тьма, кроны впитывают солнечный жар. Зимой свет падает сквозь голые ветки, как через выбитый взрывной волной витраж, от которого остался лишь свинцовый переплет в небе. Но даже голые ветки создают подобие щита, а чистое небо заставляет меня щуриться. Закат сиял желтым, от него было больно глазам. В воздухе стоял запах остывшего печного дыма.

За калиткой мне замахали травы. Ручка куклы казалась меньше, чем я помнила, хотя я знала, что этого не может быть. Дойдя до конца дорожки, я увидела, что там не просто пятно: кровь застыла хрустящей коркой. Я ткнула в нее башмаком, и у меня все перевернулось внутри, когда ее поверхность треснула.

Меня так затрясло, что я вскрикнула. Я подумала о Барбаре, которая сейчас в доме. Она, наверное, плачет: сперва не стало Труди, потом мужа. Она укажет на меня пальцем и закричит.

– Единственная, кто остался, – скажет она, и ее палец будет торчать, как кость, – ты единственная, твою мать, кто у меня остался. Никого, кроме тебя.

Бедная Барбара. Что я с ней сделала. Я отняла у нее мужа. Заняла место ее любимой дочки. Где-то в мозгу у меня шевелилась мысль: я и Труди убила. Я это видела: как разбиваю ее крохотное, как цветочек, лицо, и от него остается каша. «Прекрати, Труди умерла, когда ты была малышкой, до того, как ты вообще здесь появилась». Но что-то говорило мне, что это может быть правдой. Наверное, я так хотела, и этого было достаточно. Я была чудовищем, кровь во мне текла не ярко-красная, а илистая, зеленая и тошнотворная. У Труди тоже, наверное, была зеленая кровь, но она же цветочек, у нее кровь была бы жидкая, сладко пахнущая, как весенний сок. В этом между нами разница. Я провела рукой по глазам, пытаясь думать по-человечески.

За спиной у меня, я чувствовала, прятался в траве Тень.

Руби, уходи. Я подумал и решил, что здесь опасно.

Я обернулась. Он был такой темный, что распирал воздух.

– Опять ты! Ты от меня живо сбежал в лесу. С чего мне сейчас с тобой разговаривать?

Я ничего не мог поделать. Ведьма меня так испугала. А потом я рассердился.

Трава шелестела, когда он ерзал в своем укрытии, облачко сухих семян сорвалось с места и поплыло над травой.

– Ты понимаешь, что говоришь, как ребенок? Как маленький.

Мгновение тишины.

Я и есть ребенок.

– Ну я не могу еще и за тобой присматривать.

Я взглянула на свои руки. Ногти у меня были грязные после леса.

– Я пришла сдаваться.

Это опасно.

У меня сжалось горло.

– Знаю, глупый. А что еще мне остается? Я умру там, в лесу, одна. Да и какое тебе дело. – Я топнула ногой. – Ты сбежал, ты меня бросил. Ты…

Мне пришлось, Руби. Тот мальчик – его уже точно съели. Или, по крайней мере, изжарили.

– Прекрати.

Это правда. Нарезали ломтиками.

– Хватит!

В окне кухни качнулось что-то белое, и на меня уставилось лицо Мика. Мы с Тенью закричали в один голос. Слышно было, как повернулась дверная ручка; и вот Мик заполняет дверной проем, прижимая повязку к голове.

– Ух ты. А вот и она вернулась.

Мик стоял в прихожей у зеркала, пытаясь завязать бинт на затылке, путаясь пальцами в узлах.

– Я так и знал, что вернешься. Дай срок, так и сказал Барбаре.

В зеркале пухла ярость. Я видела ее краешек со своего места, она сверкала, как зубы.

Мик обернулся. Повязка кое-как снова была закреплена на его голове. Пижама на нем оказалась мятая, словно его подняли с постели, а босые ноги на грязном ковре в прихожей выглядели белыми и костлявыми. Я не могла понять, мертвый он или нет.

– Да, – продолжал он, – я ей так и сказал, когда она завыла. – Вернется твоя Руби, куда же она денется.

Я видела, что он не считает себя умершим, но это ничего не значило. Барбара выла по мне или на самом деле о нем, а он просто не понял?

Я стояла, готовая бежать, если вдруг он жив, и вся эта возня в зеркале лишь означала, что меня швырнут в стену. Потом в белой марле на его голове стало расцветать темно-алое пятно, раскрывшееся в целую красную розу, и я заплакала против своей воли.

– Папа, – плакала я. – У тебя из головы кровь идет.

Мои руки взлетели и крепко вцепились мне в волосы.

– Чертова тряпка.