Читаем Похищение чародея полностью

— Разумеется, — согласился кадровик. — Баскетболом, и ничем другим. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — И это запишем.

— Записывайте, торопитесь, — разрешил я тогда. — Все равно завтра на сборы уезжаю. Кстати, я попозже к вам загляну, надо будет оформить приказ о двухнедельном отпуске.

И я прошел мимо него так спокойно и независимо, что он растерялся. Разумеется, он не поверил ни единому слову. Но растерялся потому, что я вел себя не так, как положено по правилам игры.

— Коленкин! — крикнула из дальнего конца коридора Вера Яковлева, секретарь директора. — Скорее к Главному. Ждет с утра. Три раза спрашивал.

Я оглянулся, чтобы удостовериться, что кадровик слышал. Он слышал и помахал головой, словно хотел вылить воду, набравшуюся в ухо после неудачного прыжка с вышки.

— Здравствуйте, — кивнул мне Главный, поднимаясь из-за стола при моем появлении. Смотрел он на меня с некоторой опаской. — Вы знаете?

— О чем?

— О сборах.

— Да, — подтвердил я.

— Не могу поверить, — удивился Главный. — Почему же вы никогда никому не говорили, что вы баскетболист?.. Это не ошибка? Может, шахматы?

— Нет, — сообщил я, — это не ошибка. Приходите смотреть.

— С удовольствием.

Я был совершенно ни при чем. Меня несла могучая река судьбы. Каждое мое слово, действие, движение вызывало к жизни следующее слово, движение, привязанное к нему невидимой для окружающих цепочкой необходимости.

Из кабинета директора я прошел к себе в отдел.

— На кадровика нарвался? — спросил Сенаторов. — Если уж решил опаздывать, опаздывай на час. Пятнадцать минут — самый опасный период.

— А еще лучше не приходить тогда вообще, — добавила Аннушка, поправляя золотые волосы и раскрывая «Литературку».

— Я уезжаю, — сказал я. — На две недели.

— В командировку? — спросила Аннушка. — В Симферополь? Возьми меня с собой, Герман.

— Нет. — Я почувствовал, что краснею. — Я на сборы еду. На спортивные. Готовиться к соревнованиям.

— Ах, — вздохнула Аннушка, — сегодня не первое апреля.

— Глядите, — заявил я, не в силах оттягивать самый тяжелый момент. Ведь эти люди знали меня ровно одиннадцать лет.

Я передал Сенаторову официальное письмо о вызове меня на тренировочные сборы, завизированное директором.

— Так, — пробормотал Сенаторов, прочтя письмо.

За окном на ветвях тополя суетились какие-то пташки, солнце уже залило мой стол, который я давно собирался отодвинуть от окна, чтобы не было так жарко, но мысль о столь очевидном физическом усилии раньше отпугивала меня. Я подошел к столу, поднатужился и отодвинул его в тень.

— Так, — продолжал Сенаторов. — Если бы я что-нибудь понимал.

— Дай сюда, — попросила Аннушка. — Куда его отправляют?

— Тренироваться.

Аннушка хмыкнула, проглядела бумагу и сказала с не свойственным ей уважением в голосе:

— Хорошо устроился.

— Но я не устраивался, — возражал я, чувствуя, как неубедительно звучит мой голос, — они сами меня обнаружили и настояли. Даже шефу звонили.

— Тогда, — Аннушка возвратила мне бумагу, — если не секрет, что ты умеешь делать в спорте? Толкать штангу? Боксировать? Может, ты занимаешься самбо, но почему ты тогда не в дружине?

Я вдруг понял, что помимо своей воли подтягиваю животик и пытаюсь выпятить грудь. И Аннушка увидела это.

— Ага, ты орел, — съязвила она. — Ты собираешься бежать десять километров. Почему бы тебе не признаться товарищам, что у тебя есть знакомая врачиха, которая таким хитрым образом устроила тебе бюллетень в самый разгар отпускного сезона, когда нам, простым смертным, приходится потеть здесь над бумажками?

И я понял, что отвечать мне нечего. Что бы я ни ответил, для них будет неубедительно. И они будут правы.

— Ладно, — кивнул я. — Пока. Читайте газеты.

И то, что я не стал спорить, ввергло Аннушку в глубокое изумление. Она была готова ко всему — к оправданиям, к улыбке, к признанию, что все это шутка. А я просто попрощался, собрал со стола бумаги и ушел. В конце концов я был перед ними виноват. Я был обманщиком. Я собирался занять не принадлежащее мне место в колеснице истории. Но почему не принадлежащее? А кому принадлежащее? Иванову?

Рассуждая так, я выписал себе командировку на спортивные сборы (директор решил, что так более к лицу нашему солидному учреждению), пытаясь сохранять полное спокойствие и никак не реагировать на колкие замечания сослуживцев. Новость о моем отъезде распространилась уже по этажам, и на меня показывали пальцами.

— Защищайте честь учреждения, — сказал кадровик, ставя печать.

— Попробую, — пообещал я и ушел.

Я уже не принадлежал себе.