Читаем Пойма полностью

— Успокойтесь, матушка. Я — не то что мальчики. Меня не надо так тискать.

Бабушка рассмеялась, сгребла маму в охапку и влажно поцеловала в щёку. Несмотря на то что бабушка непрестанно жевала табак, курила и пила кофе, все зубы были у неё на месте и белели как фортепианные клавиши. Она говорила, что чистит их измочаленным ивовым прутом и пищевой содой, но, по-моему, они просто были такими от природы. Сомневаюсь, что у неё хоть раз возникало в зубе дупло. Ещё она беспрерывно грызла мятные леденцы для свежести дыхания, и в сумке у неё всегда хранился полный бумажный кулёк этих штук.

— Милый мой, — сказала она мне, — убери этого кролика с бампера, а? Отнеси его на задний двор, освежуй да неси обратно, а я справлю нам чего-нибудь пообедать.

Мы, как и встарь, называли дневной приём пищи «обедом». «Ланч» — это только янки у себя в городах такое едят.

Я вопросительно поглядел на папу, не зная, как быть с кроликом. Папа спросил бабушку:

— Джун, а кролик — он того, не протух?

— Да ни в коем разе! Я его в двух или трёх милях отсюда сбила. Прямо на дорогу выскочил. Поди, ещё тёпленький! Вы ведь по-прежнему любите моё кроличье жаркое и клёцки, а?

— А как же, — откликнулся папа.

— Вот и чудненько, — сказала бабушка. — Значит, у нас сегодня бесплатный обед. А теперь помолчи-ка, Джейкоб. Бери кролика, милый!

Я снял тушку с бампера. Папа приобнял меня за плечо.

— Пойдём на задний двор да ошкурим, — сказал он.

Бабушка сгребла маму за плечи. Том уцепилась за мамино платье, чтобы бабушкины руки её не достали, и они единым клубком ввалились в дом.

— Вот, сынок, — сказал папа, — так и выглядит смерч в человеческом обличье.

* * *

Как только мы покончили с кроликом — он оказался и впрямь очень вкусным, — бабушка, которая не замолкала прямо-таки ни на секунду даже во время еды, заявила:

— Я, конечно, люблю дедушку и всячески по нём тоскую, но на самом-то деле я рада, что он помер.

— Типун вам на язык, матушка! — возмутилась мама.

— Он, что же, сильно мучился? — спросил папа.

— Да нет. Нет. Слава тебе господи, обошлось. Зато он завёл привычку распевать священные гимны. Как, бывало, завоет ни с того ни с сего, а в ноты и с трёх шагов не попадает. Жалкое зрелище! И ведь никак его не заткнуть. Я так поняла, тут его час и пробил, чтобы не пришлось мне и впредь выслушивать эти вопли.

— Матушка, — сказала мама. — Это ужасно!

— Не-е-е, какое там! Он ведь уже, почитай, из ума-то выжил и вряд ли хотел продолжать в том же духе. А когда-то был умнейший человек, но потом годы взяли своё. Так что если начну я когда-нибудь говорить сама с собой или, боже упаси, распевать долбаные гимны, будь они неладны…

— Матушка, следите за языком!

— …тогда не колебайтесь и просто возьмите да прикончите меня выстрелом в голову. Передайте-ка мне лепёшек. И, Гарри, передай мне ещё подливки, только в этот раз, будь добр, не суй в неё пальцы.

Мы доели кролика и подобрали с тарелок остатки подливки большими и пышными лепёшками, которые испекла бабушка, — получилось вкуснее, чем обычно выходило у мамы. После обеда мы уж больно отяжелели, чтобы идти работать в поле, и папа в честь бабушкиного приезда провозгласил день отдыха — за исключением разве что совсем уж неотложных дел. А что касается парикмахерской — что ж, Сесиль в случае чего и сам справлялся. Иначе и быть не могло, потому что папе нужно было ещё успевать обрабатывать землю, нести службу констебля и всё такое прочее.

Стоял пасмурный, но тёплый ноябрьский день. Из-за погоды и туго набитого желудка меня потянуло ко сну. Я вышел на веранду вместе с Том, мы устроились на подвесной скамейке и заговорили.

— Она мне напоминает ведьму из сказки про Гензеля и Гретель, — призналась Том.

— Да ну! Она тебя не обидит. Ты её просто не знаешь. Главное — дай ей время. С ней куда веселее, чем с мамой и папой, а ещё она куда чаще нас вляпывается во всякое.

— Правда?

— Ну а то! Ты когда была ещё совсем мелкая, мы жили вместе с ней и дедушкой. Потом они, правда, переехали, а дедушка умер.

— Это я знаю. Я ведь на похоронах тоже была.

— Но ты же этого не помнишь, ведь нет?

— Говорю же — была.

— Вот я так точно помню. Долго-долго ехали туда, а потом столько же обратно.

— И что, она у нас теперь так и останется?

— Может быть.

— Получается, наша комната теперь её комната, так?

— Тогда, по всей видимости, можем заявить права на веранду.

Я уже думал об этом. В том, чтобы спать на веранде, присутствовала пара плюсов. Летом там было прохладно, а если прислониться к стене родительской спальни, то подслушивать разговоры было даже удобнее, чем из нашей комнаты.

Но имелся и минус — зимой там было холодно, как в заднице у эскимоса. Вероятнее всего, в итоге нам предстояло постелить себе тюфяки на полу на кухне.

— А у дедушки тоже не все были в домике?

— Навроде того. Только он вёл себя потише.

— По-моему, в этом-то всё и дело, — сказала Том. — Она так громко говорит, что аж потолок чуть не осыпается.

Тут на веранду высунулась бабушка:

— Айда на рыбалку!

За ней вышел папа:

— Я вообще-то не разрешаю им подолгу рыбачить. Особенно в последнее время.