— А он меня не обижал. Ражве шо эта чепь… Кормил дошыта, только не так чашто выношил поганое ведро, как шкажал.

— Я и не думал, будто он выносил, — хмыкнул папа.

Мы выехали на тропинку, ведущую к реке. Деревья здесь стояли близко, ветви нависали прямо над машиной и накрывали нас своей тенью. Папе приходилось вести медленно и с оглядкой, потому что на тропинке полно было вымоин, а на прелой листве в два счёта можно было поскользнуться.

Мы ещё порядком проехали вниз, остановились, вылезли из машины и пошли с Моузом вдоль Сабина до его развалюхи. С побуревшей и вспененной реки веял прохладный ветерок, и это было приятно, но вместе с ним от воды доносился тошнотворный аромат какой-то гнилятины.

— Надо бы вам как-нибудь прийти порыбачить, миштер Джейкоб, — сказал Моуз.

— Да, давненько я уже не рыбачил.

— Што верно, то верно. Помните, как братья Дэвисы ниже по реке отравили воду недожрелыми орехами и ижничтожили вшех окуней? И даже пару ждоровенных штарых шомов?

— Помню.

— Как же вы тогда ражожлилишь! Шкажали: «Нет, добрые люди так не рыбачат», — и поколотили одного иж братьев. Помните?

— Конечно.

— Мы-то ш вами — мы никогда не опушкалишь до того, штоб травить орехами или глушить динамитом, верно ведь?

— Да, Моуз, не опускались. Мы рыбачили как полагается. Удочка, леска, крючок и терпение.

— Да, шэр, ешшо бы, шэр. А Дэвисы эти — у них, жнаете, однажды перевернулашь лодка, и один иж них утонул, а другого жмея укушила.

— Слышал.

— Вот это да, не так ли, миштер Джейкоб?

— Ага.

— Вот и нету теперь братьев Дэвисов.

Мы проводили его до самой лачуги. Старик прихрамывал при ходьбе. Подошли к дому, и Моуз толкнул незапертую дверь. Изнутри лачуга выглядела немногим лучше сарая мистера Смута, разве что в ней не воняло и мух было поменьше. В доме имелась всего одна комната с окном у двери и ещё одним — в противоположной стене. В одно окно было вставлено стекло, а другое закрывала только тонкая жёлтая клеёнка.

Моуз вошёл в дом, а мы остановились в дверях.

— Будешь в порядке, Моуз? — спросил папа.

— Да, миштер Джейкоб.

— Найдёшь хоть чем подкрепиться?

— Да уж нашкребётша пара банок-то. Ешшо чего-нибудь в речке наловлю.

Моуз снял с полки небольшую консервную банку и отвинтил крышку. Зачерпнул пальцами чёрную массу, нагнулся и растёр ею место, в котором цепь натёрла ему лодыжку. В банке была колёсная смазка. Много кто по тем временам применял её для смазывания болячек и остановки кровотечения из неглубоких ран.

Покончив с этой процедурой, Моуз проковылял к одному из стульев, которых у него в доме было всего-то два, и сел у небольшого деревянного столика. Теперь он казался ещё меньше, чем в сарае у мистера Смута.

— Ну всё, порядок, — сказал папа. — Береги себя, Моуз.

— Да, шэр. А вы уж как шоберётешь порыбачить, так приводите ш шобой шынишку!

— Хорошо.

Когда мы забирались в машину, папа сказал:

— Вот уж точно, этот час был не из самых приятных.

12

Мы тряслись вверх по тропинке к Пасторской дороге, и я спросил папу:

— А что это за услугу ты оказал мистеру Смуту? Не похоже, будто он в самом деле тебе благодарен.

— Он об этом, сынок, вспоминать не любит. Одна из его дочек, которая старшая… Ей сейчас где-то девятнадцать… Мы её сегодня не видели.

— Мэри-Джейн?

— Она самая. Как-то раз застукал я её с чернокожим парнем, сынок. Если понимаешь, о чём это я.

Я залился краской. Папа до сих пор никогда не заговаривал со мной о подобных вещах.

— Я об этом ещё ни разу никому не рассказывал, только вот тебе. Даже маме. И ты это тоже никому не расскажешь, потому что я прошу тебя пообещать, что сохранишь это в тайне, а я знаю, что слово держать ты умеешь. Я считаю, есть такие вещи, о которых мужчина должен уметь рассказать своему сыну, а другому никому об этом говорить не нужно, да и вовсе нельзя.

— Да, пап. Это поэтому он Моуза на цепь посадил?

— Отчасти поэтому. Он теперь эту девчонку почти никогда из дому не выпускает. Боится, что та снова спутается с цветными. Решил небось, будто у неё к ним какая-то особая тяга. Я-то думаю, она просто сама по себе малость слабовата на передок и не первый раз уже таким балуется. С цветными ли, с белыми — вот тут не скажу. Вряд ли Мэри-Джейн в этом смысле так уж разборчива.

Я подшил эту информацию в свою мысленную папку. Папа добавил, как будто прочитав мои мысли:

— Ты лучше держись от этой девки подальше, понял? А то мало ли какая зараза у ней там.

— Хорошо, пап. Я и не хочу ничего такого с ней делать… Папа, а что там было с этим чернокожим парнем?