Читаем Поездка в Афины полностью

Между тысячью анекдотов, он приводит один, который и я позволю себе повторить, тем более, что он близко касается нас.

После бури, которая потрясла Габсбургскую монархию в 1848 г., горсть поляков поселилась в Афинах. Люди эти умирали с голоду и от лихорадки, потому что климат Афин вреден для чужеземцев. Однако и те крохи, которые перепадали им, становились грекам костью в горле. Оскорбляли они несчастных на каждом шагу, вызывали на дуэль и не являлись в назначенное место. Но однажды в Афинах случился пожар, который угрожал всему городу. Греки сбежались отовсюду, чтобы глазеть на огонь, жестикулировать и болтать, — поляки (прошу помнить, что я цитирую Абу) бросились в середину пламени и погасили его с большим риском для собственной жизни.

А теперь пусть кто-нибудь угадает, какая награда встретила их.

Им приказали оставить Грецию!

Поступили с поляками так потому, что после пожара они прославились на счёт греков, что слухи о них разошлись по всей Европе, а это могло бы обратить всеобщее внимание, а может быть и вызвать какую-нибудь дипломатическую ноту со стороны австрийского правительства, в то время весьма нерасположенного к польским выходцам. И этого было совершенно достаточно.

Если слова Абу справедливы, — а он вовсе не был таким нашим другом, чтобы выдумывать анекдоты, клонящиеся к нашему возвеличению, — то нужно признать, что потомки изобретателя логики не перестали быть логичными, как сам Стагирит, но традиции Аристида исчезли у них без следа. Всё-таки в том, что говорит о греках вышеприведённый автор, а также и многие другие, несомненно кроется много преувеличения, а может быть и ещё больше недоразумения. Прежде всего, всякий такой путешественник приносит сюда с собою уже готовую этическую мерку, весьма обширную, потому что она выработалась под влиянием западной цивилизации и её утончённой моральной культуры. И вот таким-то аршином и меряют общество, которое ещё так недавно выбралось из неволи, поистине постыдной и развращающей, и меряют тем более хладнокровно, что дело идёт не о своих, а о чужих. Забывают также и о том, что как, например, понятие о чести и рыцарских требованиях было чуждо древнему миру, так точно может существовать целая сфера понятий моральных, чуждых восточным народам; что эти народы, в особенности греки, завоёванные варварским племенем, не имели, точно говоря, в течение долгого времени, никаких понятий, а руководствовались, — потому что должны были руководствоваться чем-нибудь, — только зверским инстинктом самосохранения. Этот инстинкт соответствовал данному положению вещей и разрешал вопросы как этики, так и логики.

Дикие народы повсюду одинаковы. Когда один миссионер потребовал от новообращённого негра, чтобы тот привёл ему пример того, что, по его понятию, кажется злом, негр подумал-подумал и ответил:

— Если кто-нибудь украдёт у меня жену, — это зло.

— Прекрасно! — сказал обрадованный миссионер. — А теперь представь мне пример добра.

Дикарь не задумался ни на минуту.

— А добро, — если я у кого-нибудь украду жену.

Вот и вся логика народов диких или дичающих.

И эта логика широко распространена на Востоке.

Но оставим греков в покое. Старый анекдот Пешеля я привёл потому, что отголоски такой логики мы слышим и в частной и общественной жизни. Она забирает всё больший и больший голос, прокрадывается на столбцы газет, растёт как волна прилива, с каждым днём затопляет всё более пропасть между злом и добром, между справедливостью и несправедливостью, парализует способность ориентироваться, искажает и ведёт к полнейшему омрачению моральное чутьё общественного мнения, которое, в конце концов, не знает или, вернее, не хочет знать, за кем ему идти и кого запятнать клеймом позора. Теперешний мир нельзя назвать диким, но может быть, с известной точки зрения, он дичает.

Абу писал свою книгу тридцать лет тому назад. Теперешнее греческое поколение не поступило бы так, потому что оно цивилизуется в хорошем значении этого слова. Возрождённое, молодое, полное энтузиазма, оно вырабатывается и постепенно совершенствует в себе все стороны духа, а между прочим и моральное чутьё. Равновесие здесь ещё не нарушено. Оно перестало быть диким, у него уже есть стыд в глазах.

Да и кроме того, есть ещё одна великая особенность, которую никто не может отнять у современных греков, — патриотизм, и патриотизм этот тоже основывается на любви к древней Элладе, как и к современной.

Дело не в том, что нить традиции здесь связана искусственно, не в том, что учёные утверждают, будто бы в жилах теперешних греков течёт только капля крови их эллинских предков, а на самом деле они представляют помесь рабов разных национальностей, албанцев и славян. Греки, как наследники этой земли, хотят быть и наследниками её традиций. Поэтому их патриотизм — не растение, прицепляющееся корнями только к поверхности земли, — он глубоко укоренился и обладает непоколебимою силой. Обладает потому, что, оставаясь историческим и желая вместе с тем идти вперёд, в будущее, он понимает, что смысл его существования, живоносный источник — там, в Акрополе…