Читаем Поединок полностью

– Хорошо, барин, я пока коней напою, а мои ребята так и быть помогут твоему кучеру, – Енай спрыгнул со своего коня, помогая распрячь коней из упряжи кареты. Тем временем, Истомина выбралась на улицу. На ней было новое платье и золотые украшения, в которых отражалось солнце. Она была восхитительна. Всё вокруг радовало глаз. Солнце радостно освещало округу. Молоденькая женщина сначала пошла вперёд по дороге, присматри- ваясь к деревьям, затем свернула на тропку, ведущую в густые заросли. Особенно её заинтересовал коренастый дуб. Она подошла к нему поближе. Вдруг из-за дуба кто-то кошкой выпрыгнул на неё. Софья не успела даже крикнуть, ощутив сильную руку, сжав- шую рот. Истомин поздно обратил внимание на еле слышные крики Софьи, увидев исче- зающего вдали разбойника с его женой через седло. Иван открыл дверцу кареты, вытащил пистолет с массивным ударным кремниевым замком и хотел стрелять. Но Енай, не дал ему этого сделать.

– Не надо барин, стрелять будешь, в Софью можешь попасть, да и уже слишком далеко, – Иван зло посмотрел на Еная.

Он нервно отдернул руку с пистолетом, не зная как себя вести, потому что понимал, что ему не быть героем. Бравлин сурово смотрел на Ивана, пытаясь понять, за что его любит Евдокия. В нем и жизни то нет. Он словно тень прошлого, красивая статуя, фигура, засты- вшая в лунном свете.

– Не робей, барин, вызволим мы твою жену, – примиряюще проговорил Бравлин.

Истомин беспомощно опустил руку с пистолетом. Тем временем, Евдокия и Андрей тоже ехали в Москву. Они благополучно проехали Новгород, Валдай, Хотилово, Торжок впереди их ждало село Медное. За окном в полную силу разливалось лето. Порой плавно и не очень выплывали поселения, и навстречу карете ехали другие кареты, подводы, всадники. Лес сменялся полями, лугами, рощами, потом опять наступал лес. В старенькой карете было душно, оттого что она сильно нагревалась на солнце. Но Андрей дремал, а Евдокия смотрела в окно на поля и перелески и вспоминала разговор с Крекшиным, который случился до прихода на прием, устроенный Нарышкиным.

– А что Евдокия Федоровна, не желает ли побеседовать со мной?

Тогда Велигорова через силу понудила себя остановиться.

– Великолепно, какая выдержка, а помните, на допросе, как вы были напуганы?

Крекшин хотел позлорадствовать, но осекся, сейчас не время. Возможно, эта худородная тоже на что-нибудь, да и сгодится. Евдокия усилием воли подавила в себя предательский приступ дурноты, который всегда рождали в ней эти воспоминания.

– Я тоже хорошо помню руки, которые записывали мои показания. Они изрядно тряслись, – немного с вызовом, попыталась произнести Евдокия.

– Учитесь дерзить! – Крекшина немного позабивала задиристость Велигоровой. – Ну да ладно. Позвольте мне сделать одно замечание. Я вот не пойму женщин. Знаете они такие глупые.

– О чем, вы?

– Да о вас милая, о вас? Вы вот Истомина любите, а он вашего мужа, и своего друга предал, своею рукою донос написал, и рука его была крепка, а потом уехал подальше от царева гнева.

Велигорова настороженно посмотрела на Крекшина.

– Знаешь, кем я был? Так на подхвате в тайной канцелярии, подканцеляристам бумаги переписывал, мальчик на побегушках. А тут дельце царевича Алексея подоспело. Велено было всех сыскать, кто имел касательство до этого. Сама знаешь, видела эшафот с остан- ками казненных, они до сих лежат не упокоенные, там на Троицкой площади.

Велигорова перекрестилась.

– И твой Истомин тогда мне помогал. Как ты можешь любить предателя?

– Ваши тайны темны, также как и ваша душа.

–Тайны отнюдь. Яков Игнатьев духовник царевича Алексея лишен почестей и имущества, и обезглавлен на Троицкой площади при въезде в Дворянскую слободу. Так?! И ты знае- шь, что был донос на твоего мужа. А почему? Милейший Иван Васильевич проболтался мне в приватной беседе, что его вятший друг дальний родственник заговорщика против царя, и возможно, в тайной канцелярии мог бы многое поведать о сем важном государе- вом деле. А этого никто не знал. И арестовывать его не собирался!

Велигоровой хотелось отвернуться от Крекшина, или от мучительных воспоминаний.

– А Карион Истомин23, этот тихий монах, писатель букварей для царевичей, который любил выказать свое недовольство делами нашего покойного государя, – Крекшин сжал кулак, и поднес его к лицу Евдокии, – Вот где вы все у меня!

– Так, что же вам сейчас нужно от меня, Дмитрий Осипович?

– Поблагодарить вас хочу. Кем я был, и кем стал! Ваша сентиментальность и глупость сос- лужили мне хорошую службу. Но может дочь члена Верховного тайного совета на что-нибудь, да и сгодиться. Пришло время примирения.

Тогда, слушая Димитрия, Велигорова закрыла глаза от нестерпимой боли, вспоминая, как её пороли кнутом, а Фёдор висел на дыбе, и его пытали коленным железом. И если бы её ненависть могла обрести плоть, то это был бы огромный камень, который задавил бы Крекшина. Евдокии показалось, что она забылась, и сквозь это забытье, откуда-то издале- ка, она все еще была вынуждена слушать Крекшина.